– Он научил меня, как делать в волосах пробор и завязывать галстук, когда стоит нанести удар, а когда лучше подставить другую щеку. Я знал его походку, запах, голос. Я знал, как он любил бокс и лапшу от «Боргатти» на 187-й улице. Он был фанатом «Янкис». А еще он любил слушать, как я играл. Но по-настоящему, Эстер, я своего отца не знал, – помотал я головой.
Во мне заговорил обиженный ребенок. Я злился на отца, злился на то, что он умер, злился на себя, но не мог всего этого объяснить в нескольких предложениях. Мне вообще не хотелось говорить об отце. Пока не хотелось…
– Мне кажется, это равнозначно заявлению «Мы не друзья», – сказала Эстер резким тоном. – Только потому, что все слишком запутано и сложно, это не значит, что это не так.
– Почему вы постоянно спорите со мной? – пробормотал я, присев рядом с ней на банкетку.
Эстер не подвинулась. Даже когда я положил руки рядом с ее на клавиши, как будто мы решили сыграть дуэтом.
– Я не спорю. Я поправляю.
Я фыркнул.
– Ваш отец заслуживает большего, чем это.
– Чем что? – вздохнул я.
– Вы отвергаете отца, когда говорите, что не знали его. Точно так же, как отвергаете меня. – Эстер извлекла самый низкий звук на пианино – бом! – поставив точку в своем утверждении.
– Я вас не отвергаю, – сказал я. Как я мог отвергнуть ту, которая занимала все мои мысли с момента нашей первой встречи?
– Хорошо. Так мы друзья? – самодовольно улыбнулась Эстер, давая мне еще один шанс ответить на ее вопрос верно.
– Да, мы друзья, – признал я.
– Да, друзья. Определенно. Но вы также – мой менеджер. И я не позволю вам забрать свои слова обратно.
Я рассмеялся. Смеяться вскоре после тяжелой утраты было так странно… все равно что заводить машину морозным утром. Мое нутро запротестовало, но потом грудь неохотно сотряслась от смеха. Может, Эстер и не отличалась кротким нравом, но она была искренней. И мне ее искренность принесла облегчение. Никаких грустных глаз, никаких слов сочувствия от Эстер Майн, но я внезапно высвободился из оков гнетущей тоски.
– Похоже, вы явились сюда, чтобы поднять мне настроение, – пробормотал я.
– Я этого не говорила. Я сказала, что нуждаюсь в вас. И явилась я сюда ради себя.
Я снова хихикнул, и на этот раз смешок дался мне легче.
– Вам и в самом деле нужно научиться состраданию, Бейби Рут.
– Вы хотите, чтобы я спела? А, помнится, совсем недавно вы пытались спровадить меня, когда я хотела остаться, – засмеялась Эстер вместе со мной, и ее смех был таким звонким и теплым, что я чуть не застонал от удовольствия.
– Это когда вы изъявили готовность переспать со мной, если потребуется? – поддразнил я девушку.
– Я всего лишь проверяла вас, – фыркнула Эстер, но румянец на ее щеках проступил сильнее, и она приподняла волосы над шеей, как будто ей стало жарко.
– Ладно, я действительно хочу, чтобы вы спели, – признался я.
Эстер закатила глаза.
– Я не могу взять и спеть песню по щелчку пальцев.
– Еще как можете! Должны! Вы это уже делали!
– Я была в отчаянии. А теперь нет. Вот вы разве можете написать песню по первому требованию? – подколола меня Эстер.
– Легко, – ответил я, пожав плечами.
Она лишь иронично усмехнулась.
– Назовите мне любое слово, и я вам докажу.
Эстер наморщила свой носик и надула блестящие губки.
– Цыпленок.
– Что за слово пришло вам на ум! – состроил я гримасу.
Девушка тихо хохотнула:
– Извините. Я просто голодна.
И словно в подтверждение этих слов, ее живот заурчал.
– Хорошо, – хрустнул я костяшками пальцев. – Давайте сочиним песню о цыпленке.
– Мне уже не терпится ее услышать.
– В ми мажоре – по первой букве в вашей фамилии? Или в до мажоре – по первой букве слова «диетический»?
– Как насчет соль мажора?.. Цыпленок должен быть соленым, – смеясь, предложила Эстер. – Я хочу вкусного цыпленка.
– Нет. Вам такой цыпленок может не понравиться. Не дай бог окажется пересоленным. – Я наиграл несколько аккордов и определился с ритмом. – Пожалуй, вот так.
Откашлявшись, я начал так же, как Рэй Чарльз начинал петь свою композицию «У меня есть женщина», когда пианино вторит строчкам текста.
– Ты порхаешь по городу, твой голос так звонок, – пропел я и позволил своим пальцам пройтись по клавишам в ответ. – Но я знаю: в душе ты трусливый цыпленок! – Пам-па-ра-рам. – И ты меня боишься. Это здорово!
Эстер радостно взвизгнула, и мои пальцы засновали по клавишам, как лисица в курятнике, – только перья полетели во все стороны.
– Ты боишься меня, но ты так одинока. Убегаешь, дразня, – о, не будь так жестока! – провыл я, и Эстер, откинув голову назад, залилась звонким смехом.
– Ну-ка, крылышки расправь и лети за мной, малышка, – потребовал я, ускоряя темп. – Будем петь и танцевать, каблукам сегодня крышка! Можешь делать вид, что ты – королева средь девчонок, но мне видно с высоты: ты напуганный цыпленок!
Завершив песенку импровизацией в блюзовом стиле, я отвесил небольшой шутливый поклон.
– Господи! Вы это сделали, Бенни Ламент! – покачала головой Эстер. – Вы только что сочинили песню о цыпленке!
– Сочинять песни легко, – повторил я.
И внезапно моя боль-тоска вернулась, сдавив мне грудь и защемив сердце. До чего же трудно было забыть – хотя бы на мгновение, – что отца не стало. Я все время вспоминал о том, что его больше нет. Смех Эстер тоже резко оборвался, как будто и она ощутила ее возвращение.
– Вы поэтому этим занимаетесь? – спросила девушка.
Я пожал плечами:
– Почему каждый из нас делает то, что делает? Я ничего с собой поделать не могу. Никогда не мог.
Эстер сделала глубокий вдох:
– А женщины тоже вам даются легко, Бенни Ламент?
– С чего вдруг подобный вопрос? – нахмурился я.
Эстер посмотрела мне прямо в глаза долгим, пытливым взглядом.
– Иногда мне кажется, что вы что-то испытываете ко мне, – медленно произнесла она. – Ваша доброта наводит меня на мысль, что вы обо мне заботитесь. И в то же время вы… вы стремитесь как можно быстрее избавиться от меня. Я не могу вас понять. Вы дразните меня. Вы даже припомнили мое предложение переспать с вами. А сами ни разу не попытались меня поцеловать.
– В ловушку угодить легко. Но я никогда не попадаю в ловушки, – сказал я.
– Почему?
– Не отваживаюсь. В тот момент, когда ты попадаешь в зависимость от того, что якобы делает тебя счастливее – будь то табак, алкоголь или наркотики, – в этот самый момент ты теряешь силу. Ловушкой может оказаться что угодно. Даже люди. Особенно люди.
– Значит, вы избегаете всего, что может сделать вас счастливее? – спросила Эстер.
– Счастливее меня делает музыка. И сочинение песен. Работа… вот что приносит мне счастье.
– Похоже, я начну вас называть не Биг-Беном, а Святым Бенни. Святым Бенедиктом, – пробормотала Эстер.
– Еще в детстве я хорошо усвоил один урок: лучше хотеть то, чего не имеешь, чем иметь то, чего не хочешь, – сказал я.
– А вы когда-нибудь голодали? Вы когда-нибудь замерзали? Вам приходилось оставаться одному? – покачав головой, возразила Эстер. – Лучше иметь, чем хотеть!
– Я не подразумевал житейские желания – еду или одежду.
– А что вы подразумевали? – прошептала Эстер.
Напряжение между нами нарастало, и на какой-то миг я даже насладился сладкой болью.
– Мечты. Которые побуждают тебя смотреть вперед… и двигаться вперед. Вот какие желания я имел в виду. Это те желания, которые идут тебе на пользу. Которые заставляют тебя пробуждаться и вставать по утрам. Даже если это простое желание совладать с голодом, холодом и сохранить безопасную дистанцию между собой и угрозой.
Я глубоко вздохнул, а затем прошептал:
– Вам следует попробовать.
Эстер сердито покосилась на меня, и я ей подмигнул. Вспыхнув гневом, она вскочила с банкетки, а я со смехом потянул ее назад, но уже к себе на колени. Ее лицо оказалось на одном уровне с моим. Ее глаза. Ее губы. Ее дыхание… Я перестал смеяться. Мы смотрели друг другу в глаза. И я услышал стук ее сердца… или, может быть, своего… Оно колотилось так сильно. Так быстро. Та-там. Та-там. Та-там. В его биении звучала песня!
– Вы слышите это? – спросила Эстер.
– Я слышу ваше сердце, – ответил я. – Мое стучит в ответ.
– Оно говорит мне: «Привет». Или, может, «Прощай»?
– Нет-нет! Оно твердит: «Не уходи! Меня не покидай!»
– Скажи «Привет!», не говори «Прощай!», – прошептала Эстер.
Мы произносили каждую строчку в одном ритме и рифмовали стихи, прислушиваясь к стуку наших сердец.
– Мы только что сочинили еще одну песню? – спросил я.
Эстер засмеялась – тем самым рокочущим смехом, который заставлял меня закрыть от наслаждения глаза. Ия… поцеловал ее. Я больше не слышал биение ее сердца. Но ощущал ее губы, ее прерывистое дыхание. И ее руки на своих щеках. Ее пальцы обвили мое лицо, и мне захотелось поглотить ее всю и сразу. Но я этого не сделал. Даже не попробовал. Я просто обнял ее за талию и прижал свои губы к ее, моля их открыть. Эстер поводила губами взад-вперед, как бы приветствуя меня. Она была как бальзам, и на какое-то мгновение я ей позволил утешить себя. А себе – вкусить сладость ее рта, почувствовать нежность ее рук и упругость тела. Мне захотелось и дальше ее целовать. И гораздо большего…
Я поднялся, не выпуская Эстер из объятий, а ее губы не разомкнулись с моими. Сладкая боль желания переросла в острую потребность; наш поцелуй стал накаленным и отчаянным, как будто время подходило к концу и через считаные секунды все должно было измениться. А может, это изменились мы. Мои руки лежали на ее бедрах, ее пальцы теребили мои волосы, и, невзирая на затуманившее разум вожделение, я сознавал: это не Агнес Тол. Мне не нужно молить и стонать, мне не хочется ее отпускать. Это не Агнес Тол и не Маргарет Бонди. И ни одна из тех женщин, которых я избегал или отвергал. Это Эстер Майн! И я в нее влюблен! Эта мысль окунула меня в реальность.