– Врунишка, – тихо сказала Эстер.
– Бейби Рут! – предостерег я ее.
– Я тоже хочу послушать, – подал голос Элвин.
Я отказался петь, и Эстер милостиво придержала язык. Но когда ребята снова задремали, она запела, и «Темное сердце» превратилось в нечто большее, чем те несколько строчек, которые мы сочинили во время танца.
– Из-за вас двоих нас убьют, – пробурчал с заднего сиденья Мани, удивив и меня, и Эстер.
Но у нас был альбом!
Ток-шоу Барри Грея
Радио WMCA
Гость: Бенни Ламент
30 декабря 1969 года
– Вы выступили на разогреве у Рэя Чарльза в Сирийской мечети в Питтсбурге. Удивили всех. Должны были выступать «Дрифтере», но вместо них на сцену вышла группа «Майнфилд», – говорит Барри Грей.
– Никто нас не знал. Песня «Мне не нужен ни один парень» к тому времени уже звучала в эфире, но я уверен – мы не были общеизвестны, – отвечает Бенни Ламент.
– Вас перебивали и освистывали.
– Поначалу да. Публика желала «Дрифтере». Но мы ее завоевали.
– В новостной статье в Pittsburgh Post-Gazett, вышедшей после вашего выступления, вас назвали наэлектризованными. Взрывными. И еще обвинили вас в том, что вы возбудили публику.
– Это не входило в наши намерения, – отрицает Бенни Ламент.
Барри Грей зачитывает цитату из статьи:
– «С голосом, не вяжущимся с ее маленьким ростом и миниатюрной фигурой, Эстер Майн из группы "Майнфилд" довела публику до неистовства, которое вечером прошлого вторника выплеснулось на улицы и закончилось арестом нескольких человек за нарушение общественного порядка и мелкое хулиганство. Эстер Майн и Бенни Ламент, руководитель группы "Майнфилд", тоже были арестованы после концерта – за подстрекательство к насилию, но отпущены после уплаты штрафа и согласия покинуть город».
– Все вышло так странно. Люди танцевали и хлопали в ладоши. Мы с Эстер делали свое дело – пререкались и пели. И публика была с нами. Под занавес мы исполнили «Бомбу Джонсона», и люди молчали, когда Эстер рассказывала им историю, положенную в основу песни.
Барри Грей саркастично вставляет:
– Элвиса Пресли тоже отлучили от Мечети.
– Это его бедра отлучили, – добавляет Бенни, и Барри смеется, но старается выведать у гостя все подробности.
– Так за что же вас арестовали?
– К тому моменту, как мы закончили петь «Бомбу Джонсона», люди уже слетели с катушек. Как будто мы зажгли запал.
– Белые?
– В большинстве своем. Если мне не изменяет память, негры были в помещении под сценой.
– Сегрегация в Питтсбурге?
– Не официально. Но, как говорит Эстер… иногда границы незримы, их устанавливают по умолчанию.
– Значит, вы поделились со зрителями историей о Бо Джонсоне, спели о нем песню, и начались волнения? – подводит итог Барри Грей.
– На самом деле я думаю, что как раз наш арест привел к такой плохой концовке. Ведь случилось как раз то, о чем пела Эстер. История, которую она только что поведала людям, разыгралась воочию перед многотысячной публикой.
Глава 16Бенни и Ламенты
Сирийская мечеть в центре Питтсбурга представляла собой здание из коричневого кирпича, охраняемое огромными сфинксами по обе стороны от входа, и славилась своей богатой историей. В зале вместимостью более трех тысяч человек выступали с концертами музыканты самого разного плана – от Луи Армстронга до Рахманинова. И нам сказали, что на оба представления грядущим вечером – в восемь и в половине одиннадцатого – билеты раскуплены полностью. Фрагменты музыкального шоу должны были транслироваться в прямом радиоэфире на третьем канале и освещаться также тремя телекомпаниями – NBC, CBS и АВС. Я сильно сомневался, что нас сочтут достойными упоминания (объектом всеобщего интереса был Рэй Чарльз), но тем не менее меня это тревожило.
За Сирийской мечетью закрепилась репутация сцены, презентовавшей публике звезд, а группа «Майнфилд» известной не была. Даже с большой-большой натяжкой нас нельзя было поставить в один ряд со знаменитостями. Как бы то ни было, когда мы прибыли в Мечеть во вторник утром (согласно указаниям Джерри Векслера), нас проводили в гримерку немногим больше подсобки. На нумераторе с хлопушкой рядом с дверью красовалась надпись «Дрифтере». Я был уверен, что наши провожатые знали, кто мы, но они не стали заморачиваться заменой имен. Я стер слова носовым платком, но не нашел мелка, чтобы написать новые. Мы попробовали порепетировать в крошечной гримерке, но теснота закрытого пространства лишь привела нас в еще большее раздражение. И еще два часа мы прождали за кулисами, наблюдая за тем, как звукорежиссеры суетливо сновали мимо нас, постоянно повторяя: «Скоро, скоро!»
В пять вечера представители прессы начали монтировать свое оборудование для внестудийного вещания, а мы так и не настроили свои инструменты и не проверили звук. В моей голове неумолчным рефреном зазвучала единственная мысль: «Я должен что-то предпринять!» Мани в одиночестве хмурил брови, с каждой минутой становясь все мрачнее. Ли Отис вертел своими палочками так, словно хотел с их помощью взмыть в воздух и улететь, а с лица Элвина исчезла вечная улыбка. Эстер покусывала губы, и вся ее поза выдавала напряжение. А мой недосып сказался на голосе, что тоже было не на пользу группе. Нам необходимо было порепетировать на этой сцене. Даже без звука. Иначе мы бы потерпели неудачу. Я этого допустить не мог. Пусть на сцене и стоял «Стейнвей», но его крышка открывалась в сторону зала.
Игнорируя рабочих сцены и звукорежиссеров, я сел за фортепиано и, не дожидаясь остальных, сыграл первые такты Пятой симфонии Бетховена – чтобы взбодрить ребят и разогнать кровь в своих жилах. Пятая симфония влилась в «Берегись», и Эстер, встав у одинокого микрофона, запела. Микрофон зловеще закряхтел, динамики зашипели, и со всех сторон послышались протесты: «Еще ничего не готово!» Но мы, не обращая на них внимания, продолжили. К тому времени, как мы допели песню до конца, Ли Отис звенел тарелками за поднятой на сцену ударной установкой, а Элвин на бас-гитаре, чудесным образом подсоединившейся к усилителям, играл свою партию. Мы сразу же перешли к «Крошке», позволившей присоединиться к нам и Мани. На десятой минуте репетиции нас прервали, сказав, что мистер Чарльз готов занять сцену. Я попытался добиться, чтобы нам разрешили исполнить хотя бы еще одну песню, но главный режиссер помотал головой:
– У нас записаны все ваши уровни. Мы и так выбиваемся из графика. Мистер Чарльз ждет проверку звука.
– Мы ее ждали три часа, и мы выступаем первыми, – заспорил я. – Нам нужно всего несколько минут. Вы хотите вызвать недовольство публики? Зрителям и так не понравится, что вместо «Дрифтере» будем мы. Так вдобавок к этому мы не сможем показать им хорошее шоу. И не наша будет вина, если они потребуют возврата денег за билеты. – Я до сих пор не попробовал сыграть с микрофоном, хотя само фортепиано звучало бесподобно, и от одного ощущения его клавиш под пальцами мое настроение улучшалось как по волшебству.
– Вы не «Дрифтере»? – потрясенно выговорил рабочий сцены, услышавший наш спор.
Главный режиссер закатил глаза и в жесте успокоения поднял руки.
– Мы знаем, кто вы. Не беспокойтесь ни о чем. Пойдите отдохните. Все под контролем.
– Да? И кто же мы? – набычился Мани.
– Ну… – Режиссер в отчаянии скосил взгляд в свою папку. – Вы… «Бенни и Ламенты», – торжествующе улыбнулся он. – Я горячий поклонник вашей музыки.
– Какого черта! – взревел Мани.
Ли Отис тихо хихикнул, а Элвин со вздохом покачал головой.
– Мы – «Майнфилд», – сказал я, перебарывая смех из-за нелепости ситуации. К тому же негодование Мани было осязаемым, и это доставляло мне ох какое удовольствие! Но если бы я не отошел от Мани подальше, он бы разорвал меня на куски.
– «Майнфилд», – повторила Эстер.
Режиссер, нахмурившись, снова опустил глаза в папку. – А, ну да! Верно. Верно. Вы – руководитель? Бенни Ламент? – указал он на меня. – Здесь написано: «Бенни Ламент».
– Да, я руководитель, Бенни Ламент, – подтвердил я.
Я впервые назвал себя так открыто, и Элвин похлопал меня по спине, словно приглашая в семью.
– Не беспокойтесь, мистер Ламент. Это наша работа – обеспечить вам хорошее звучание, – заверил режиссер.
Нас выпроводили со сцены, пообещав, что все будет хорошо, и отправили в зону ожидания до начала концерта. Мани так раскипятился, что из его ушей повалил дым, а с губ засочился смертоносный яд. Я сказал ребятам, что вернусь через полтора часа, и пошел вздремнуть в машине. Возвратившись через час, неподалеку от шкафа уборщика я обнаружил туалет и раковину. Я побрился, пригладил волосы, облачился в свой черный костюм и завязал на шее красный галстук, который мне с гордостью презентовал Ли Отис. Когда я присоединился к ребятам, они уже тоже были готовы к выходу на сцену и ждали его, уплетая бутерброды, которые Элвин позаимствовал в комнате отдыха для персонала. Только Эстер не ела. Она шагала взад-вперед, но при виде меня на ее лице промелькнула улыбка облегчения. На Эстер было белое платье – то самое, в котором она некогда пришла в «Ла Виту».
– Оно помогло мне в прошлый раз, – сказала она. – А нам нужна вся удача, которая только возможна.
Платье и в этот раз работало на нее. Уж не знаю, как Эстер умудрилась довезти его непомятым и незапятнанным, но выглядела она ослепительно: сияющие кудри, безупречное лицо и… волшебные туфли. Послышался стук, и в дверь просунул голову помощник режиссера, оказавшийся моим знакомым.
– До вызова на сцену двадцать минут, – предупредил он. – Нам бы хотелось, чтобы вы прошли за кулисы через десять минут.
Сбившись в кружок, мы поспешно разработали план действий.
– Не будем давать публике время на разочарование, – предложил я. – Выходим, прожекторы включаются, и мы играем. Без всякого вступления, без приветствия. Сразу музыка. Эстер представит группу после первой песни.