Сделав свое дело, и сделав хорошо, мы расслабились и смотрели за кулисами выступление Рэя Чарльза. Рэй услаждал публику целых полтора часа – с оркестром, ансамблем и хором. Но он мог спокойно обойтись и без них. Он один стоил всех. Рэй пел все – от песен в стиле кантри до госпела и рок-н-ролла. И мы наблюдали за ним как завороженные. Мани, Элвин и Ли Отис буквально онемели, и мне было в удовольствие увидеть Мани потерявшим дар речи. Рэй Чарльз сразил его наповал.
Нам не удалось ни поприветствовать, ни поблагодарить артиста – огромная масса людей в его свите лишила нас шанса к нему подойти. Но я решил разыскать Джерри Векслера и рассказать ему, что этот концерт значил для нас. Направившись по коридору к маленькой гримерке за своими вещами, мы с ребятами не ждали беды… Рядом с несчастным Векслером и мужчиной, оказавшимся, как я позднее узнал, владельцем Сирийской мечети, стояли четверо полицейских. На Джерри не было лица.
– Бенни Ламент? – шагнув вперед, спросил один из офицеров.
– Да.
– Эстер Майн? – взглянул он на Эстер, шедшую за мной; ее братья замыкали наш строй.
Я заслонил Эстер и развел руки в стороны, ограждая ребят. Коридор был узким, деваться было некуда. Мани и Элвин горбились под тяжестью своих инструментов. Но даже если бы они смогли убежать, это было бы ошибкой. Мани чертыхнулся, а я почувствовал на спине руку Эстер, вцепившуюся в мой пиджак.
– В чем дело? – спросил я.
– Бенни Ламент и Эстер Майн, у нас ордер на ваш арест, – объявил офицер.
– Я не знаю, Бенни, что все это дерьмо значит, – взорвался Джерри, – но я обзвоню всех, кого знаю.
– Что за хрень? – вскипел Мани.
– Господи Иисусе, не покинь нас, – прошептал Элвин.
– Ордер на арест только нас? – спросила Эстер, заглушив многоголосый шум.
– Ордер на арест Эстер Майн и Бенни Ламента, – повторил офицер. – Остальные могут идти.
Я начал доставать ключи и бумажник, и офицер приказал мне поднять руки. Бросив ключи на пол, я повиновался. Офицеры подошли к нам и разделились на пары. Встав по бокам от меня и Эстер, они отсекли нас от Элвина, Мани и Ли Отиса, парализованного ужасом.
– Мани, возьми ключи от моего автомобиля, – сказал я. – И увези отсюда братьев.
Я был спокоен. Невозмутим. Но когда копы защелкнули наручники на запястьях Эстер, в глазах у меня помутилось, а в груди загорелся адский огонь. Время замедлилось, звуки пропали, и наши глаза встретились на долю секунды. А потом нас повели по коридору и через задний выход в туманную темноту, обволакивавшую Мечеть.
С восьми вечера, когда началось первое шоу, и до полуночи, когда Рэй Чарльз закончил второй концерт, у Сирийской мечети собралась огромная толпа. В руках у демонстрантов я заметил плакаты и рупоры. Одни плакаты гласили: «Справедливость для Бо Джонсона!», другие вопрошали: «Где Бо Джонсон?», а один призывал: «Помнить Мод Александер!». И, как на многих протестах или крупных мероприятиях, где безопасность сводится к нулю, некоторые люди воспользовались случаем. По-видимому, несколько близлежащих магазинов было разграблено, а их витрины разбиты. Кто-то написал краской из баллончика на стене туалета в Мечети «Бо Джонсон». Не знаю, что послужило поводом для нашего ареста – история Эстер, общий настрой в этом городе или просто удобный случай, но кто-то с большими связями позвонил властям, и ордеры на наш арест были выданы с формулировкой: «Нарушение общественного порядка и подстрекательство к насилию». Когда нас с Эстер уводили, я попросил Джерри Векслера найти нам адвоката.
– Насчет денег не беспокойтесь, – крикнул я ему. – Просто найдите кого-нибудь и сделайте это как можно быстрее. Вытащите сначала Эстер!
Поднялся крик, со всех сторон засверкали вспышки, и все попытки полицейских избежать толпы или публичной огласки потерпели неудачу. Меня и Эстер повели к разным автомобилям. Я выкрикнул ее имя, но она не подняла головы, а потом я потерял ее из виду. Люди облепили отъезжавшие машины, и сирены, задействованные для того, чтобы запугать толпу, похоже, еще больше распалили их. Что бы дальше ни случилось, незамеченным этот инцидент остаться уже не мог. И это единственное, что не дало мне впасть в отчаяние.
Мне не разрешили сделать звонок, хотя я требовал его во всю мощь своей глотки. Битых два часа, пока не потерял голос. Тогда я начал стучать по решетке, снова и снова бряцая о металл наручниками. Я пытался шуметь как можно сильнее. Я должен был добиться, чтобы меня перестали игнорировать. Эстер отвезли в другое место. Я не видел ее с того момента, как копы усадили девушку на заднее сиденье второго автомобиля. Мои деньги и чековая книжка остались в машине, припаркованной за Мечетью. И как нарочно, мне в голову пришла еще одна тревожная мысль: а вдруг Мани не умеет водить?
При оформлении полицейские изъяли у меня все содержимое карманов. Я угрожал им именем Сэла и сам себя за это ненавидел. Однако это не сработало. Возможно, дежурившие в ту ночь копы не слышали о Сальваторе Витале. Питтсбург находился далеко от Нью-Йорка. Тогда я попытался пригрозить им именем Карлоса Рейны, отца Терезы и единственного мафиозного босса в Чикаго, которого я знал. Уж его-то копы должны знать! А имена главарей группировок, державших Питтсбург, были мне, увы, неизвестны.
Имя Рейны заставило полицейских обменяться взглядами, но это не помешало им запереть меня в камеру предварительного заключения и продержать там всю ночь. Вместе со мной за решеткой оказались еще двое парней, но оба были слишком одурманены наркотой, чтобы обратить внимание на мой ор или разделить мое отчаяние, и оба заняли по скамейке, не оставив мне места присесть. Зато – нет худа без добра! – они ко мне не цеплялись.
Я заснул, прислонившись к стене в углу камеры. С молитвой Элвина в голове. А проснулся от обшаривающих движений чьих-то рук и смердящего дыхания у лица. Резко подскочив, я повалил кулаками обоих сокамерников на задницы. Они взвыли и закричали «На помощь!». Их дикий скулеж заставил прибежать офицера. И тогда мне наконец-то позволили сделать звонок. Я позвонил Сэлу. Но трубку взяла Тереза.
– Передайте Сэлу, что я в тюрьме… в Питтсбурге. Пусть пришлет кого-нибудь внести за меня залог.
– Бенито? Что ты делаешь в Питтсбурге? – спросила Тереза, явно не понимая, что к чему. – Ты с той темнокожей девушкой? Не думаю, что она тебе подходит, Бенито. Ты должен вернуться домой…
– Тереза! – перебил ее я. – Передайте Сэлу!
– Я попробую, – зевая, сказала она и повесила трубку.
Адвоката звали Бат Блюменталь. Явился он ко мне в канотье и светлом костюме, в котором пристало выступать разве что в зале суда Южных штатов или на сцене в составе какого-нибудь парикмахерского квартета[16]. С собой он принес портфель, стоивший, вероятно, не меньше скрипки Страдивари, но был очень любезным и общительным и разговаривал с офицерами, как со старыми друзьями на семейном пикнике. Я понятия не имел, как он был связан с Сэлом и был ли вообще, пока один из офицеров не начал нести откровенную пургу и Блюменталь, перегнувшись через стол, тихо не объяснил ему – в сугубо юридических терминах, – что произойдет с ним и всем полицейским департаментом Питтсбурга, когда он с ними покончит.
– Я не знаю, кто выдал эти ордера, но негативную реакцию в прессе я вам обещаю. У вашего участка уже дежурят репортеры. Мистер Ломенто и мисс Майн сегодня на первых полосах всех утренних газет… как и вы, офицер.
Меня отпустили в среду, в полдень, после уплаты штрафа в 500 долларов и подписания какой-то бумажки, читать которую я даже не стал. Мне вернули все личные вещи, и офицер отвел меня в небольшую комнату, где мы с Блюменталем смогли побеседовать.
– Где Эстер? – всполошился я.
– Выдвинутые вам обвинения сняты с условием, что вы уедете из этого города. Но владелец Мечети может предъявить вам иск за ущерб его зданию. Там разбиты окна, обрезаны провода, – невозмутимо ответил Блюметаль.
– Мы этого не делали.
Адвокат пожал плечами.
– Знаю. Но они считают, что она завела толпу и вы, как ее менеджер, несете за это ответственность. Мисс Майн предъявлены обвинения по нескольким статьям.
– Как мне ее вызволить оттуда?
– Вы можете дождаться слушания по ее делу… либо заплатить пять тысяч долларов и сегодня же убраться отсюда.
– Пять тысяч долларов? За что?
– За ущерб городу. Она признает свою ответственность, платит штраф, и обвинения снимаются. В противном случае – суд. Дело плевое. Сляпано кое-как. Но если мы решим судиться, мисс Майн пробудет там, где она сейчас находится, до судебного разбирательства. А здесь с этим не спешат. И возможно, я смогу ее вытащить только на следующей неделе.
– Я могу выписать чек? – поинтересовался я.
– А наличные у вас есть? – вопросом на вопрос ответил Блюменталь.
– В моей машине. Но где она, я не знаю.
– Братья мисс Майн здесь. И ваш автомобиль тоже. Об этом позаботился Джерри. Если вы выпишете чек, они заставят ее дожидаться, пока дело пройдет через суд. Дайте им наличные, получите расписку, подпишите бумаги об освобождении и уезжайте. Будет завтра, будете сражаться дальше.
– Погодите… Это Джерри вас прислал?
– Да, он. Но, я надеюсь, вы оплатите мой счет?
Я кивнул, глубоко пораженный.
– Конечно… конечно, оплачу.
В мою голову закрались сомнения: а получил ли вообще Сэл мое сообщение-просьбу?
Когда я вышел из здания, Элвин, Мани и Ли Отис сидели в моей машине на стоянке полицейского департамента. Адвокат Бат Блюменталь вышел на несколько минут раньше меня – провести импровизированную пресс-конференцию с другой стороны здания и отвлечь репортеров. Сквозь лобовое стекло я увидел Мани, сидевшего за рулем, и рядом с ним Элвина. Глаза у Мани были закрыты. Похоже, усталость взяла свое. Но Элвин, должно быть, сказал ему что-то – Мани вздрогнул и проснулся. Элвин выскочил из машины прежде, чем я успел до нее добраться, и обнял меня так, словно я был Иисусом, идущим по воде, а он Петром, тонущим в море. Секундой позже рядом очутился Ли Отис, обнявший нас обоих; по щекам паренька были размазаны слезы, а его костюм выглядел настолько мятым, как будто он вместе со мной провел ночь в камере.