– Тут написано «Ламент Рекордз», – сказал Берри. – Ты сделался продюсером?
– У вас даже нет студии? – удивился мужчина, которого Берри представил как своего брата Джорджа. – Как вам удалось сделать такую запись? Я вчера слышал «Мне не нужен ни один парень» по радио.
– Я же вам сказал… Бенни знает многих людей, – сказал Смоки.
– И они его знают, – влез в разговор Мани.
Я не счел его слова комплиментом, но Смоки кивнул в знак согласия.
– По-моему, я видела вас двоих в «Новостях». Что-то о Питтсбурге и Рэе Чарльзе, – перевела взгляд с Эстер на меня и обратно миссис Эдвардс.
От женских глаз не ускользнуло, что я вошел в комнату, держа Эстер за руку.
– Мы выступали вечером во вторник в Питтсбурге, – сказал я. – На разогреве у Рэя Чарльза в Сирийской мечети.
– А среду они провели в тюрьме, – горделиво добавил Элвин.
– Что? В тюрьме? Почему? – едва не задохнулась то ли от удивления, то ли от возмущения миссис Эдвардс.
– Потому что они слишком сильно друг друга любят, – выпалил Мани. – Людям от этого не по себе. Кого-то это смущает, а кому-то просто не нравится.
– Меня это не смущает, – ввернул Элвин. – Ненасильственный протест. Вот что это было, – процитировал парень газетную статью, которой поделился с нами в машине.
– Бенни хочет жениться на Эстер, – подал голос Ли Отис, и все затихли на время, чтобы сформулировать шквал пришедших в голову вопросов.
«Черт подери, да это катастрофа!» – потер я подбородок в попытке придумать, как бы остаться с Берри с глазу на глаз.
– Сколько тебе лет, Ли Отис? – спросил Смоки, заинтересовавшись единственным человеком в комнате моложе него.
– Семнадцать, – ответил Ли Отис.
– Шестнадцать, – поправила брата Эстер.
– Нет, мне семнадцать, – уперся Ли Отис. – Сегодня мой день рождения.
Комната взорвалась поздравлениями, а Эстер встала и, обхватив руками красивое лицо Ли Отиса, прижалась щекой к его волосам.
– Ой, Ли Отис. Я забыла… Прости меня, малыш.
– За что? Это же лучший день рождения в моей жизни! Я в «Хитсвилл США»!
Улыбка Берри стала вдвое шире, а это кое-что значило. Ли Отис только что заработал дополнительные очки.
– Давайте ее послушаем, – предложил Горди-старший, указав кивком на проигрыватель.
Берри поставил пластинку и сел, скрестив руки. Но к концу песни «Ни один парень» он уже снова стоял на ногах с поднятой рукой.
– Давайте проголосуем, – сказал он.
– А за что мы будем голосовать? – уточнил кто-то в замешательстве.
– Это стоящая песня или как? – сказал Берри, так и держа руку на весу.
Все сидевшие за столом тоже подняли руки, хотя на лицах некоторых особого восторга я не заметил. Мы ворвались на совещание и отвлекли на себя все внимание, а ведь на повестке стояли совершенно Другие вопросы.
– Раз ее уже крутят по радио, для чего вам мы? – нахмурив брови, поинтересовалась миссис Эдвардс.
– Нам нужно записать альбом, – решился я на отчаянную попытку. – У меня есть десять песен, десять дней и десять тысяч долларов, с которыми я готов расстаться, если мы сделаем это здесь. Вот для чего вы нам нужны.
Брови миссис Эдвардс взлетели вверх, а лицо просветлело. Она была деловой женщиной, а деловых интересует только прибыль.
– Продолжайте, – сказала она.
– А что у вас еще есть? Ты сказал, что песен десять, – вмешался Смоки; ему, естественно, захотелось их послушать.
– Давайте им дадим послушать «Крошку», – выложил на стол лаковый диск Мани.
Я так и сделал. Затем я поставил «Берегись» и незаконченную версию «Бомбы Джонсона».
– Бомба Джонсон… – потер подбородок Берри. – Мне это имя знакомо. В «Брюстере», где я иногда боксирую, висит его фотография. Он был лучшим в тяжелом весе. А что с ним сталось?
Мы с Эстер обменялись взглядами, а Элвин закашлялся.
– Это только фрагмент, а у нас есть и целая история, – сказал я. – На прошлой неделе мы спели ее вживую на радиостанции WMCA в Нью-Йорке. И она пошла в эфир.
– Есть и песня, и история, – добавила Эстер.
– Повествовательные песни сейчас очень популярны. Как «Битва за Новый Орлеан» и «Потопить ’’Бисмарк”» Джонни Хортона. Это не мой стиль, но людям нравятся хорошие истории. Я бы хотел послушать всю песню, – сказал Берри и взглянул на часы. – Студия должна быть свободна. Пойдемте.
Мы взяли из машины инструменты и спустя десять минут Элвин, Ли Отис, Мани, Эстер и я оказались, словно рыбы в аквариуме, под прицелом нескольких пар глаз, собравшихся за стеклом нас послушать. Помимо Берри, Смоки и звукорежиссеров, пришли и несколько членов семейства Горди.
– Мы еще вас не записываем, Бенни, – сказал Берри. – Мы просто хотим получить представление о ваших песнях. А о записи альбома поговорим, когда услышим чуть больше. Начните с «Бо Джонсона».
– Ты готова, Бейби Рут? – спросил я со своей банкетки у фортепиано.
– Готова, – ответила Эстер, и голоса по другую сторону стекла стихли.
Эстер не стала вдаваться в подробности истории и распеваться. Она начала так же, как сделала в Мечети, обратившись к публике.
– Это история о моем отце, лучшем боксере мира в тяжелом весе. И о женщине, которую он любил, – сказала Эстер в микрофон. – И все его звали Бомбой.
Тут она четырежды щелкнула пальцами и запела – а капелла, в нужной тональности:
– Он родился в Гарлеме и стал его королем. Он был самым крутым, о нем песню поем…
Мы с ребятами вступили, и понеслось… Мы спели все, что они еще не слышали: «Цыпленка», «Ящик Пандоры», «Босиком», «Холодно», «Давай скажем друг другу ’’Привет”». Но когда мы запели «Темное сердце», а Элвин, Мани и Ли Отис замолчали, голос Эстер прервался, и я подумал, что она остановится. Мне следовало догадаться раньше! Эмоции в голосе Эстер нисколько не умалили его звучание, а только сделали ее песню еще лучше. Хотя вся вещь была настолько личной, что я не мог поднять глаза от клавиш. Я позволил своим рукам делать то, что им следовало делать, спел свою партию и открыто выразил свою любовь, притворившись, будто только Эстер могла меня слышать. Нас слышать. Конечно же, это было не так. Фигуры по другую сторону стекла дождались, когда смолкнет последняя нота, а потом Берри спросил в микрофон хриплым голосом:
– У вас еще что-нибудь есть?
– У нас все, – закашлялся я, почувствовав его участие.
– Что ж, мы услышали достаточно, – сказал Берри. – Мы услышали более чем достаточно. Нам просто не хотелось, чтобы это прослушивание заканчивалось.
Мы взяли перерыв, и я дал секретарше – молодой женщине по имени Мэри – немного денег, чтобы она заказала для всех сэндвичи и торт по случаю дня рождения Ли Отиса. Берри с сестрой провели нас с Эстер в кабинет Берри и закрыли за собой дверь. Я не стал оглядываться – не хотел видеть, что при этом испытали братья. Берри откинулся на спинку своего кресла, широко расставив ноги и уцепившись руками за колени. Взгляд у него был отрешенный. Миссис Эдвардс тоже села, а Эстер опустилась в кресло рядом с ней. Я сидеть не мог и, сунув руки в карманы, прислонился к стене.
– Знаете, мы ведь все стремимся к лучшему, да, Ламент? – тихо произнес Берри. – Все меня критикуют… говорят, я стараюсь представить своих артистов-афроамериканцев счастливыми, довольными и жизнерадостными, без всяких проблем.
Я воздержался от комментариев, и Берри продолжил:
– Но люди не желают слушать тяжелую, грустную музыку. У всех хватает собственных проблем и неприятностей. Люди хотят слышать в музыке надежду. Они жаждут зарядиться положительными эмоциями. Они хотят танцевать. Я не смогу никому помочь – ни своим артистам, ни своей семье, ни этой компании, – если не буду требовать определенного стандарта. Мы должны быть лучше всех остальных, – повторил Берри. – Я задаю здесь направление. А люди… да, пусть они смеются, издеваются и называют меня увеселителем толпы. Да, черт возьми, я такой! Но именно это делает хорошая музыка. Она веселит сердца. Ублажает уши. Доставляет наслаждение глазам. Радует душу. И люди возвращаются за тем, что приносит им удовольствие.
– Уж и не знаю, радуем мы людей или нет, – тихо сказала Эстер, и я, оторвавшись от стены, встал за ее креслом, положив руки ей на плечи.
Брат с сестрой молча проследили за нами, и Берри подавил вздох:
– Что ж… вы волнующие. Вне всякого сомнения. Да из-за вас двоих, вместе… вся эта студия готова была запылать ярким пламенем. Теперь я понимаю, почему вас засадили в тюрьму. Вопрос общественной безопасности, – сказал Берри, внезапно рассмеявшись.
– Я не могу поверить в это! Вас посадили в тюрьму! – прошептала миссис Эдвардс, качая головой. В отличие от брата, она не засмеялась; ее подбородок окаменел, а взгляд сделался тяжелым.
– Сэмми Дэвис – младший женился на белой женщине, – сказал Берри. – А Перл Бейли вышла замуж за Луи Беллсона – лучшего белого барабанщика из всех, кого я встречал. Так что вы не будете первой межрасовой парой в мире шоу-бизнеса.
– Но вы не сможете пожениться здесь, – вставила миссис Эдвардс. – Если это именно то, что вы намеревались сделать.
– Здесь это противозаконно? – спросил я.
В некоторых штатах такие браки не разрешались законом. Да что уж там в некоторых. Во многих! Мани был прав.
– Законов, запрещающих межрасовые браки, нет. Но хотя бы один из вас должен быть жителем этого штата. А вы таковыми не являетесь. В Чикаго вам потребуется лишь какой-нибудь документ, удостоверяющий, что вам уже есть 18. И придется лично обратиться в канцелярию суда. Подать прошение. Они выдадут вам разрешение, но оформить брак вы сможете только на следующий день.
– Миссис Эстер Горди-Эдвардс знает свое дело, – хмыкнул Берри. – Она окончила Гарвард. И вышла замуж за политика, вам же это известно, да? В этом году она участвовала в работе Национального съезда Демократической партии – первая негритянская женщина, ставшая избранным делегатом. – Берри отчеканил резюме сестры так, словно он и гордился, и одновременно поддразнивал ее.