– Я и не буду ходить одна. Оглянись по сторонам, Бенни Ламент!
Я огляделся и сразу же захотел выйти на улицу.
– Встречаемся через три часа, – сказала Эстер. – Ровно в час.
– Через три часа? – ужаснулся я.
– У меня тут дела, – отрезала Эстер. – Сходите начистите себе ботинки. А ты мог бы также постричься, – сказала она, разглядывая мои волосы под шляпой. Я укладывал их назад, не жалея помады Мюррея, но Эстер была права. – Гангстеры не любят, когда люди прикасаются к их волосам, – объяснила она своим братьям, и ее губы тронула улыбка.
– Откуда ты знаешь? – нахмурился я. Я никогда не жаловался на это.
– В «Шимми» я иногда флиртовала с мафиози из публики. Прикасалась к их плечам. К груди, к щекам. Но до волос не дотрагивалась никогда. Они хуже дам. Ты можешь потянуть их за галстук и сорвать с них шляпу, но к волосам не прикасайся.
– Больше такого не будет, – сказал я.
– А то что? – вызывающе спросила Эстер, приподняв бровь.
– Ничего. Ты будешь стоять на сцене, у микрофона. Я буду сидеть за фортепиано, и флиртовать мы не будем. Только и всего. Никаких прикосновений и заигрываний. Это глупо и опасно.
Мани удовлетворенно осклабился, а Элвин попытался скрыть радость.
– Вы ревнуете, Бенни? – спросил он.
– Нет. Просто мне не нравится, когда ведущая певица своим поведением рискует навлечь на себя неуважение публики или, хуже того, нарваться на оскорбления, – ответил я.
– Да она шутит над вами, Бенни! – воскликнул Элвин, хлопнув себя по ноге. – Неужели вы и вправду подумали, будто Эстер могла прикасаться к чьим-то волосам, заигрывать с незнакомыми парнями или позволять им флиртовать с собой? Когда Ральф попытался за ней приударить, она заткнула ему рот прежде, чем он успел выдавить из себя хоть слово. Эстер и улыбается-то редко. Поет она хорошо, а вот играть и притворяться у нее получается плохо.
– Эй! – запротестовала Эстер. – Я могу и играть, и притворяться, когда захочу. Ступай-ка лучше постригись, Бенни Ламент, и хватит мной помыкать. Увидимся в час.
Подмигнув мне, она вручила Ли Отису десятидолларовую купюру. Я дал ему еще одну (у Мани и Элвина, похоже, было немного своих денег). И все рассеялись по магазину, порадовавшись возможности расслабиться наедине с собой после пары недель беспрерывного общения.
Я купил Эстер пальто, потратив больше, чем следовало, учитывая обстоятельства, но оно того стоило: пальто было к лицу Эстер, и она в нем нуждалась. Но главное – его никто до нее не носил. Пальто было с меховым воротником и меховыми манжетами, в дополнение к нему я выбрал меховую шапочку, чтобы получился комплект. Потом, поддавшись порыву, купил Эстер пару черных туфель на высоком каблуке и черное платье из ткани с легким блеском. Я запомнил ее размер с тех самых пор, как она переодевалась у меня в машине, и я имел возможность вблизи оценить красоту ее ножек. Мани, Элвину и Ли Отису я купил новые белые рубашки и галстуки с таким же черным отливом, как у нового платья Эстер. А потом, немного поколебавшись, купил ребятам и по новому костюму. Те, что были на нас, не годились для выступлений с «Мотаун». Себе я тоже купил новый костюм и шляпу в тон. Потом начистил ботинки, постригся и побрился в парикмахерской в отделе товаров и услуг для мужчин. Когда я закончил, у меня оставался еще целый час.
Универмаг поражал воображение ассортиментом, бродить по нему можно было долго, но мне хотелось тишины и свежего воздуха. И не успел я оставить свои покупки служащим магазина, чтобы те завернули их в праздничную упаковку, как ноги сами вывели меня опять на Вудворд-авеню и понесли к театру «Фокс».
Берри сказал, что они добавили еще одно шоу и на оба все билеты раскуплены: «По пять тысяч человек на каждом шоу! И участие “Майнфилда” не представляет собой проблему – ни для владельца театра, ни для координатора мероприятий, ни для полиции. Сестрица пообещала все уладить и сделала это».
Воздух был зябким, а снежные сугробы серыми от уличной грязи, но небо сияло лазурью, и я шел широким шагом, в расстегнутом пальто, разглядывая окружавший меня город. На то, чтобы дойти до «Фокса» и вернуться к универмагу «Хадсон», у меня ушло четверть часа. Так что, когда я услышал звон колоколов (всех двенадцати разом) – динь-дон-дон, – я пошел на их звук мимо магазина в другой квартал без опаски, что опоздаю к урочному часу. Звон колоколов доносился с часовой башни, венчавшей здание, обрамленное арками и колоннами, выкрашенными в желтый цвет. У его основания, на ступенях, легкой рябью расходились выбоины и трещины. Куранты и французская архитектура здания дисгармонировали с высившимися по обе стороны небоскребами, уподобляясь стареющей на золотом троне Марии-Антуанетте в окружении бетонных солдат, – судя по всему, несчастную Марию снова собирались гильотинировать. На одной табличке здание именовалось Старой городской ратушей, другая предупреждала о планах по ее сносу. Несколько певцов, исполнявших на ступенях рождественские гимны, на время замолчали, позволяя курантам сделать свое дело. На колоннах висели венки, а справа от меня звонил в свой колокольчик Санта из Армии спасения. Бросив доллар в его ведерко, я указал на табличку:
– Это здание хотят снести?
Санта кивнул, но за мной уже столпились люди, готовые бросить свои монеты, и я посторонился, подняв глаза на часовую башню, устремленную к зимнему голубому небу. Куранты перестали звонить, но я проверил по ним свои часы. Внезапный порыв ветра заставил меня схватиться за шляпу; я поспешил застегнуть пальто. Солнце светило ярко, но холод вынуждал людей вокруг меня, безучастных к судьбе старой дамы, поторапливаться. Словно услышав мой немой вопрос, рядом остановился какой-то мужчина. Его рука в перчатке придерживала на голове шляпу, заслоняя от меня лицо. Незнакомец подал мне листовку с рисунком ратуши, под которым был обозначен год ее строительства. По верху листовки тянулся призыв «Спасем старую ратушу!», а дальше следовала просьба о пожертвовании средств для противодействия сносу и адрес, где они принимались.
– Они еще решают, снести ли ее в первых числах января. – Голос незнакомца прозвучал громоподобным раскатом на фоне рождественских песнопений и неугомонного трезвона Санты-спасителя. – Вам следует прийти сюда в канун Нового года. Сюда отовсюду стекаются влюбленные пары, чтобы поцеловаться под бой курантов в полночь. Этот обычай существует с 1871 года. Нынешний год станет последним, если кто-то не спасет ратушу.
– Плохо, – сказал я, посмотрев на здание новыми глазами.
– А у вас есть девушка? – добродушно поинтересовался незнакомец.
– Да, есть, – кивнул я. Чертовски классная девушка.
– Это хорошо, – произнес мой неожиданный собеседник так, словно он это знал. – Тогда вам непременно надо сюда вернуться. Вместе с ней. В память о старых добрых временах. Другого случая вам может не представиться.
– Плохо, – снова повторил я.
– Да. Есть вещи, которые стоит спасать. Другие спасения не стоят.
Я не заметил, как он ушел. Солнце слепило, а умом завладели мысли обо всем том, что стоило спасти в моей жизни. И когда я опустил глаза и поправил шляпу, незнакомец уже находился от меня на приличном расстоянии. В сером пальто, с красным шарфом и шляпой-котелком из другой эпохи, он, ни разу не оглянувшись, пересек Вудворд и зашагал в том же направлении, откуда недавно пришел к ратуше я. Светофор переключился на зеленый, и по разделившей нас улице помчались автомобили. А я снова взглянул на листовку в руке.
– Есть вещи, которые стоит спасать. Другие спасения не стоят, – пробормотал я. Эти слова звучали как строчки из песни.
Я сложил листовку, чтобы убрать в карман, и заметил на обороте приписку от руки. Слова были нацарапаны наспех черными чернилами, но я без труда их разобрал: «Ламент. В понедельник в “Фоксе”. Бо Джонсон». Я нахмурился в недоумении, а затем бросился вдогонку за человеком, которого не узнал, хотя один только голос – раскатистый, неподражаемый – должен был его выдать. Увы, к тому моменту, как мне удалось пересечь улицу, Бо Джонсон исчез, и я не смог глазами отыскать его в толпе прохожих. В универмаг «Хадсон» я вернулся подавленный и раскрасневшийся от изнурительного бега, забрал покупки – теперь в красивой обертке и перевязанные яркими ленточками – и в назначенный час встретился в холле с остальными ребятами, груженными пакетами под стать мне. У Эстер сверкали глаза, с губ не сходила улыбка. Я растерялся: как ей сказать? Она прокомментировала мою стрижку и морозный румянец на щеках, и я… умолчал о неожиданной встрече. Мне не хотелось вселять в Эстер ложную надежду, да и сам я был чересчур потрясен, чтобы с кем-то поделиться.
Работник стоянки подогнал мой автомобиль, и наши пакеты едва уместились в багажнике. Но мы все равно заехали в бакалейный магазин на 12-й улице и купили еды к рождественскому столу и несколько бутылок вина, чтобы не заявляться на вечеринку Берри с пустыми руками. Бакалейщик нам даже продал миниатюрное деревце с витрины, уже украшенное крошечными игрушками и гирляндами.
– Я все равно скоро закрываюсь, – сказал он. – Откроюсь только в понедельник, после Рождества. А вам оно доставит радость.
Выбор чулок у него оказался скудным. Так что я купил три пары дешевых рождественских носков и конфет – столько, чтобы набить их до отказа. А у старика, продававшего из багажного отделения своего студебекера дрова, я купил вязанку поленьев, чтобы мы могли затопить камин, остававшийся холодным с тех пор, как мы заселились в квартиру. В итоге заднее сиденье оказалось настолько загруженным, что мы все втиснулись на переднее (Эстер и Ли Отис сидели на коленях) и поехали домой с еле волочившимся по земле бампером. Ребятам было весело – Эстер с братьями выглядели счастливыми. А я с трудом мог дышать.
По моему настоянию Эстер сразу же открыла свой подарок. «Вдруг она захочет надеть это платье и туфли на вечеринку Берри?» – подумал я. А потом и ребятам отдал их новые костюмы, п