– Это было очень давно, – говорит Барри.
– Очень, – поддакивает Бенни. – Я тогда был ребенком, не старше 10 лет. И все это – часть открытых материалов. Я не рассказываю вашим слушателям ничего такого, чего нельзя найти в открытом доступе. Но эта история произвела на меня глубокое впечатление. И я помню, как сильно был расстроен всем этим отец.
– В прессе Релеса называли канарейкой, умеющей болтать, но не способной летать, – говорит Барри Грей.
– Репортеры также возлагали на «Корпорацию убийств» ответственность за тысячу с лишком заказных расправ. Точных цифр я не знаю, но продажи газет тогда выросли многократно.
– А почему вы сейчас завели разговор об этих молодчиках? – спрашивает Барри.
– Потому что это мир, в котором я вырос.
Глава 20Мелочи
В рождественское утро я проснулся с мыслями об отце, в чем, собственно, ничего необычного не было. Каждое утро со дня смерти папы я пробуждался с думами о нем в голове, с мыслями об Эстер в сердце и о Сэле в кишках. Мои мышцы и кости удерживали всех их внутри меня, но они управляли моей жизнью.
На протяжении почти тридцати лет, но особенно в последние лет десять, я шагал по жизни, думая исключительно о себе и своих песнях. Я мог днями не вспоминать об отце, пока он с присущей ему настойчивостью не пробивался сквозь заслон моих размышлений; тогда я отделывался от него кивком и снова забывал до поры до времени. Возможно, так и должно было быть. Ребенок покидает материнскую утробу, а потом «отбивается от рук». Он учится самостоятельно ходить (чтобы его не носили), самостоятельно есть (чтобы его не кормили) и самостоятельно действовать (чтобы не поступать по чужой указке). И это правильно. Это необходимо. А у меня и вовсе была масса причин, чтобы держаться от отцовского мира подальше.
Но в последние дни отец не выходил у меня из головы. Он глядел на меня в зеркало. Его руки касались моих клавиш, его слова срывались с моего языка. Отец присутствовал во мне, словно покинул свое тело и растворился в моем, но ему все равно не хватало пространства… а я не мог найти места, где бы его не было. И не понимал, являлось ли мое состояние лишь новым этапом развития, новой фазой в отношениях родитель – ребенок (младенец, малыш-ползунок, подросток, взрослый и, наконец, осиротевший сын). Но нараставшая боль была невыносимо мучительной.
Иногда в своих снах я прогуливался с отцом, и тогда он на время выходил из моей оболочки, и я мог снова дышать, освободившись от бремени воспоминаний. Мы гуляли по пляжу в Сэндс-Пойнте, недалеко о дома Сэла на Лонг-Айленде. Не знаю, почему сны уносили меня именно туда. Мне никогда не нравилось гостить у Сэла, хотя северный берег Лонг-Айленда очень красив. А с чего бы мне это нравилось? Дом Сэла выглядел снаружи раем, но за своими стенами скрывал все пороки и зло… тела, завернутые в ковры, мертвых подружек на пляже.
– С Рождеством, па, – прошептал я, пытаясь выбросить из головы мысли о Карле. Ей там места не было.
Эстер уже встала, хотя, взглянув на часы, я понял, что и мне это следовало сделать. Долгие часы, тяжелые дни и бессонные ночи дали о себе знать. Я услышал, как Эстер гремит на кухне кастрюлями и сковородками. Похоже, ей так и не удалось избавиться от подозрений, что серьги Мод присвоил Сэл. И я не винил ее за это. Я и сам не мог долгое время избавиться от многих подозрений и сомнений. А хуже всего было то, что ответов на свои вопросы я так и не нашел.
Мы вернулись с вечеринки Горди после полуночи и сразу разбрелись по своим углам – каждый со своей тоской по дому в сердце и со своими страхами. И все настолько уставшие, что задерживаться на разговор было бессмысленно. Рождество превратило нас на время в детей – грустных, плаксивых детей с несбывшимися надеждами и тоской по рождественским праздникам прошлых лет и людям, которых в свое время мы, увы, не ценили.
Отец всегда дарил мне на Рождество подарки, хотя я был равнодушен к игрушкам, машинкам и даже книгам. Он покупал мне пластинки и музыкальные инструменты. А однажды даже подарил устройство для нарезания записей, чтобы я мог записывать собственные композиции. Устройство было недешевым, и я сразу же полюбил его. Возился с ним часами. Но чаще всего я не ценил усилия отца, и осознание этого теперь жгло мне душу.
Натянув свитер на нижнюю рубашку и носки на ноги, я начал разводить в камине огонь, хотя толком не знал, как это делается. У нас не было камина в квартире на Артур-авеню. К тому времени как я разжег его, мои руки были запачканы сажей, а разносившиеся из кухни запахи бекона, жареной картошки и оладий немилосердно разъедали желудок. Я умылся на кухне (Ли Отис успел нырнуть в ванную раньше меня). Эстер суетилась у плиты: Нэт Кинг Коул пел «Рождественскую песню», и она, босая, в девичьем платьишке, переворачивала оладьи, напевая вместе с ним. Почистив зубы, я стал с наслаждением за ней наблюдать.
– Где же твои туфли, Бейби Рут?
– Туфли на каблуках не подходят к домашнему платью. И мне так удобнее.
– Но пол слишком холодный. Обуй хотя бы те ботинки домработницы.
– Я не смогла их обуть. Они слишком страшные.
Я обвил Эстер руками, прижав ее спину к груди, и подставил под ее ноги свои огромные ступни.
– Вот. Так лучше, – рассмеялась Эстер, и я, как папа-пингвин, двинулся по кухне переваливающейся походкой, защищая ее ноги от холода.
– С Рождеством тебя, Бейби Рут, – прошептал я, целуя ее в щеку.
– С Рождеством тебя, Бенни!
Я вдохнул ее аромат, уткнувшись носом в ее шею и мочку уха, и услышал… фырканье.
– С Рождеством, Мани! – поздравила брата Эстер, не обратив внимания на его недовольство.
Но я не позволил ей снова прикоснуться к полу босыми ступнями, а приподнял над полом и опустил в кресло.
– Сиди тут, – велел я Эстер. – Мы с отцом всегда все делали по очереди. Ты нам приготовила еду. Значит, по тарелкам ее разложу я.
Мани стал мне помогать, а через пару минут к нам с энтузиазмом присоединились Элвин и Ли Отис. Я достал из-под подаренной нам елки носки с конфетами. От трех пар, что я купил, один носок остался неиспользованным. Взяв его и вытряхнув конфеты из своего, я встал перед Эстер на колени и натянул их ей на ноги. Они не подходили друг другу, но девушка выглядела чертовски мило.
– Они стократ лучше, чем те уродливые башмаки, – объявила она, приподняв ноги и рассматривая носки.
Но когда я начал подниматься с колен, она стремительно наклонилась и поцеловала меня в губы – на глазах у всех троих братьев! – отчего я ошарашенно плюхнулся назад. Глаза Эстер сияли, как будто я сделал нечто выдающееся, а не просто надел на ее заледеневшие ступни дешевые носки из разных пар. Эстер трогали самые странные вещи. И я пожалел, что мы были не одни, иначе я спросил бы ее почему. В атмосфере постоянного ощущения присутствия умершего отца я влюбился в незаурядную, сложную женщину. И в очень трудных, напряженных обстоятельствах мы обнажали друг перед другом свои шрамы.
Элвин прочитал одну из своих молитв, длинную и душевную, за что Мани ущипнул его за руку, потому что на столе остывала еда. Мы съели завтрак за приятной беседой – нам никуда не надо было идти и не от чего бежать. Потом прибрали со стола и неспешно обменялись подарками перед еле теплившимся в камине огнем (мне так и не удалось разжечь его как следует). Ли Отис уже подарил Эстер серьги, но мне и братьям он презентовал по колоде игральных карт и зажигалке с нашими инициалами на корпусе. Я тоже уже отдал всем свои подарки, кроме пальто и шапочки Эстер, которые она продемонстрировала нам, расхаживая как модель по маленькой гостиной – щегольски сместив шляпку набок, высоко задрав подбородок и держа руки на бедрах. Эстер положила мне на колени коробку с необыкновенно мягким голубым свитером, но, пока я ее открывал, она даже не взглянула на меня. Мне было понятно ее страдание: трудно делать подарки на глазах у других. Но я так же, как Эстер пальто, примерил этот свитер и, сунув руки в карманы брюк, покрутился несколько раз, словно был на подиуме. И моя дурашливость пусть и частично, но стерла неловкость с ее улыбки. Мани Эстер подарила мешочек с причудливыми игральными костями и пару запонок в форме знака доллара.
– Ты гляди! Да они символизируют мое имя! – сострил Мани, но с виду остался очень доволен.
Элвину Эстер купила солнечные очки – в точности такие, как носил в Питтсбурге Рэй Чарльз (Элвин постоянно ими восхищался). А Ли Отис получил в подарок от сестры пазл с огромным количеством кусочков, которые он сразу же рассыпал на полу перед камином, даже не дождавшись вручения последних подарков.
– Я хочу его собрать до того, как нам придется отсюда уехать, – пояснил паренек.
– А куда мы поедем? – спросил Элвин в своих новых очках, откинувшись на спинку стула и, как всегда, улыбаясь.
– Завтра шоу, и мы проведем в театре весь день. А после этого Чикаго, так, Бенни? – спросил Ли Отис.
– Так.
Мы решили поучаствовать в «Мотортаун Ревю» и проделать с ними весь путь с запланированными остановками до Гарлема. Лучшего я и ожидать не мог. У нас появились веские основания приехать в Чикаго в то самое время, когда там должна была состояться встреча мафиозных кланов.
– А в какой день вы поженитесь? Мы ведь сделаем это в Чикаго, верно? – не унимался Ли Отис.
В отличие от братьев, он несколько раз заикался о свадьбе и, похоже, считал, что чем быстрее это произойдет, тем лучше.
– Не напоминай ему, Ли Отис, – сказал Мани. – А то он сбежит, и поминай как звали.
– От Эстер он не сбежит, Мани, – осадил брата Элвин. – А вот от тебя может.
– Разрешение получим в среду, поженимся в четверг? – спросил я Эстер.
К числу вещей, вызывавших у меня в последнее время тошноту, свадьба с Эстер не относилась. Этот вопрос был решенным, хотя я никогда не планировал на ком-либо жениться. Я был яростным противником
брачных оков… И вот, пожалуйста, я без малейших сомнений включал женитьбу в планы грядущей недели. Эстер слабо кивнула, лишь поведя головой, и шлепнула Мани рукой, прося его вручить свои подарки. Мани и Элвин успели заглянуть в отдел грампластинок в универмаге «Хадсон» и совершили покупку века – коллекцию записей постановок Метрополитен-оперы 1930-х годов. В чис