– Ты никогда не слышал о Мод Александер? – уточнил он для начала.
Я помотал головой.
– Ее дед по материнской линии, Тадеуш Морли, был одним из первых в стране миллионеров. Он занимался строительством мостов и железных дорог. И сколотил свое состояние бок о бок с Корнелиусом Вандербильтом. Даже особняк себе выстроил с ним по соседству, на Пятой авеню. Но это было давно. Сейчас этого особняка уже нет… как и большинства членов семейства Морли. Отец Мод, Рудольф Александер, был бутлегером. Он использовал деньги Морли и их железные дороги для торговли своим контрабандным спиртным. Во времена сухого закона Рудольф сорвал приличный куш, но еще больше денег заработал во время Второй мировой. Если ты контролируешь движение товаров, ты правишь миром. А потом Рудольф стал заигрывать с профсоюзами. У него диплом юриста, которым он повсюду размахивает, и он достаточно умен, чтобы заставить простого работягу поверить, будто он на его стороне. Рудольф даже пару раз баллотировался в президенты как представитель гласа простого человека. Только он никогда не был рядовым гражданином, – кисло ухмыльнулся отец.
– Так что случилось с Мод?
– Она была из тех, кого называют светскими львицами. Богатой. Красивой. Одной из красивейших женщин, что мне доводилось встречать. Ее имя не сходило с газетных страниц. Но Мод не только блистала на вечеринках, в газетных статьях и колонках о моде. Она была обученной оперной певицей. Джулиане очень нравился ее голос. Мы часто слушали выступления Мод на «Шоу воскресным вечером» в эфире радиостанции WOR. А как-то раз взяли на ее живой концерт и тебя. Ты тогда был еще слишком мал, чтобы это запомнить. Поначалу мы думали оставить тебя с бабушкой. Но твоей матери очень хотелось, чтобы ты услышал пение Мод. Джулиане в тот день нездоровилось, выход из дома дался ей с трудом. Но концерт проходил в парке, атмосфера там была теплая, даже семейная. И мы взяли тебя с собой. Сэл и тетя Тереза тоже пошли. И ты, и твоя мать были буквально зачарованы выступлением Мод. Ты даже не шевелился. Сидел у матери на коленях, и на ваших лицах читалось одно – выражение полного счастья, умиротворения. Это было прекрасно. У Мод был потрясающий голос. Она действительно была особенной.
– Мне кажется, я припоминаю ее имя… теперь, после того как ты его назвал.
– Весь Нью-Йорк был одержим Мод. И Сэл тоже был ею одержим.
– Сэл? – ошеломленно переспросил я.
– Сэл, – подтвердил помрачневший отец.
Я лишь помотал головой.
– Уж кто-кто, а дядя Сэл умеет все испортить, – пробормотал я.
– Не говори так, Бенни.
Я снова потряс головой, но настаивать на своем не стал.
– На какое-то время Мод тоже увлеклась Сэлом. Он был красивым. Влиятельным. Решительным. Умел убеждать. Я думаю, Мод льстило его внимание. Женщинам нравился Сэл… а Мод нравилось, что он был, что называется, бедовым. Не понимаю, почему многих женщин тянет к таким парням. Джулиане никогда не нравились мужчины, способные создать массу проблем.
– Но она вышла за тебя, папа, – напомнил я отцу насмешливым тоном.
Он хмуро глянул на меня, будто не понял иронии.
– Продолжай. Мод нравился Сэл. Сэлу нравилась Мод… И что было дальше?
– Ей не нравилось, что Сэл был женат. Мод не желала встречаться тайком. Возможно, она и готова была стать подружкой гангстера, но при одном условии: она хотела быть с ним рядом, у всех на виду. А не прятаться в его постели.
– И она сказала Сэлу «нет»?
Никто не говорил дяде Сэлу «нет». Даже мой отец.
– Не прямо… Она продолжала с ним флиртовать, но положила глаз на другого.
– На Бо Джонсона? – спросил я.
– Да. На него. Бедный сукин сын! Ему бы бежать от нее без оглядки… Бо сам по себе был звездой. Когда он не бился на ринге, он одевался в лучшие костюмы, пошитые на заказ. Все норовил покрасоваться и продемонстрировать свою силу. Он ходил с тростью и носил шляпу-котелок. Он общался с мужчинами и женщинами, которые никогда бы не стали приглашать его на свои званые вечера, не будь он знаменитостью. Бо любил брать то, к чему он не должен был даже прикасаться. Он любил белых девушек только потому, что это задевало и раздражало всех остальных. И белые девушки его любили. Мод тоже его полюбила. Мир Мод Александер был миром блеска и гламура. Она считала, что все правила – и гласные, и негласные – к ней просто не применимы. И они действительно не распространялись на нее. До поры до времени. Когда у тебя есть деньги и слава, ты волен делать все что хочешь. Голодранцы причисляли Мод к элите. Но высший свет Нью-Йорка не шибко жаловал гангстеров и звезд, и уж этим сливкам точно было не по нраву, что вокруг одной из них крутился такой человек, как Бо Джонсон.
– Овца отбилась от стада? И чем все это обернулось? – саркастично полюбопытствовал я.
Но на душе у меня уже заскребли кошки, хотя эта история не имела ко мне никакого отношения. Я отставил пустую тарелку и, откинувшись на спинку стула, приготовился выслушать ее окончание.
– Сэл был очень ревнив. А Бо и Мод выставляли свои отношения напоказ. Обоим нравилось находиться в центре внимания прессы, и в газетах о них много писали, нередко всякие скабрезности. Я не лез, старался держаться в стороне. С Бо мы дружили еще до встречи с Сэлом, но Сэл был моим боссом. Сэл был моей семьей.
«Сэл был моей семьей»… Как же часто я слышал эти слова, пока не вырос.
– Увы, последствия оказались куда более серьезными, чем ты можешь представить, – сказал отец. – И дело было не в одной ревности Сэла. Некоторые люди не любят смешивать цвета.
На мой взгляд, это еще было слишком мягко сказано.
– Александеры пребывали в полном замешательстве от всего произошедшего, – продолжил отец. – Бо и Мод уехали из Нью-Йорка, а потом до меня дошел слух, что Бо посадили. За перевозку белой женщины через границу штатов в, как тогда говорили, «аморальных целях». Он якобы нарушил закон Манна, – всплеснул беспомощно руками отец. – Я так и не понял почему. Этот закон касался похищения людей и тайной торговли белыми рабынями. И Бо, и Мод прошли через ад. Бо провел в тюрьме год. Даже невзирая на то, что Мод отказалась свидетельствовать против него. Тогда я ему не помог. У меня своих проблем хватало. Пока Бо сидел, твоя мать умерла, и под грузом навалившихся на меня неприятностей я совсем потерялся. А потом Бо сам заявился ко мне той ночью. Помнишь?
– Да, помню.
– Пока Бо был за решеткой, Мод родила девочку. И ей пришлось вернуться в Нью-Йорк. Александеры скрыли это от газетчиков. Никто не видел ни Мод, ни ее малышку. Я тоже ничего не знал, пока мне не рассказал Бо.
Я наконец понял суть бессвязного рассказа отца. И почему-то не удивился. Я ведь и сам подумал о Бо Джонсоне, когда услышал пение Эстер. Как будто мои уши уловили то, что отказались заметить глаза.
– Бо освободился, вернулся в Нью-Йорк и впервые увидел свою дочь. Они с Мод решили уехать в Европу. Думали, что смогут там прожить. Бо стал бы боксировать, она – петь. Они уже собрали вещи, обо всем договорились, но, когда через три дня Бо пришел в дом любимой, малышка спала в своей детской кроватке, а вот Мод… Мод была мертва.
– Что же там случилось? – спросил я, потрясенный.
– Поговаривали, будто Мод наложила на себя руки. Но Бо в этом сомневался. Он испугался, что на него повесят ее убийство и снова посадят за решетку. На этот раз пожизненно. Он принес дочку мне, попросил отвезти ее в Гарлем к женщине по имени Глория Майн. Я не в курсе, откуда они знали друг друга. И были ли родственниками.
– Но ты выполнил его просьбу, – сказал я, явственно вспомнив ту ночь. Отсутствие отца и чье-то мурлыканье.
– Да. Я сделал так, как сказал Бо. И умыл руки.
– Значит, Эстер Майн – вовсе не Майн?
– Да, – подтвердил мою догадку отец; его взгляд сделался тяжелым. – Майн – это фамилия женщины, которая ее вырастила. А на самом деле Эстер – дочь величайшего боксера всех времен и Мод Александер, обладательницы одного из лучших голосов, которые мне посчастливилось слышать. Включая голос твоей матери… С Эстер следовало бы обращаться как с королевой певческой сцены. А вместо этого ее чураются и только шепчутся за спиной. Потому что всей правды никто не знает. И никому не хочется бередить старые раны. Или нажить себе врага в лице Сэла, вскрыв его подноготную.
– Такая женщина, как Мод Александер. Беременная. Она умирает, а ее ребенок исчезает. Как можно скрыть нечто подобное? Люди же задают вопросы.
– Ни в одной газете о ребенке ни разу не было сказано ни слова.
– Ты только что сказал мне, что умыл руки, – недоверчиво пожал я плечами. – Этой истории уже 20 лет, а ты все еще следишь за судьбой дочки Джонсона.
– Я просто приглядываю за ней. Только и всего. – Отец опять вздохнул и провел рукой по уставшему лицу. – У Бо никого больше не было. У нее тоже никого нет.
– А Сэл знает? – У меня в голове завертелся миллион вопросов, но начал я с того, который пришел мне на ум первым.
– А что я всегда говорил тебе, Бенни? – погрозил мне пальцем отец.
– Сэл знает все, – ответил я, насупившись.
– Да! И ты всегда должен исходить из того, что дяде Сэлу известно все. Тогда ты не наделаешь никаких глупостей. – Мы сидели за кухонным столом напротив друг друга, но голос отца стал таким тихим, что я вынужден был задержать дыхание, чтобы его расслышать. – Если бы Сэл прознал, что я в ту ночь помог Бо Джонсону, он бы молчать не стал. Он очень сокрушался из-за смерти Мод, но спроси он меня – я бы все ему рассказал. Точно так же, как рассказываю тебе.
У отца были свои правила: он никогда меня не бил и никогда не лгал. Сам он не стремился поделиться со мной информацией, но, если я о чем-либо спрашивал, всегда отвечал. Не знаю почему. Ребенку не пристало знать такие вещи, какие знал я. И со временем я научился не задавать те вопросы, ответы на которые мне знать не хотелось.
Когда несколько лет назад в парикмахерской отеля «Парк Шератон» застрелили Альберта Анастазию, известного главаря мафиозного клана, я поинтересовался у отца, что ему об этом известно. Альберт Анастазия был дрянным, конченым человеком, насквозь прогнившим сукиным сыном. Я не был в курсе всех его грязных делишек, но знал предостаточно. Сэл ненавидел Анастазию. И не он один. Когда тот почти театрально упал, изрешеченный пулями, расстроились в городе немногие. «Кто убил Анастазию, пап?» – задал я отцу прямой вопрос. Он взглянул на меня – так, как всегда это делал, и произнес: «Ты действительно желаешь это знать, Бенни? Ведь когда ты знаешь – ты знаешь…» – «Уж не ты ли нажал на спусковой крючок?» – спросил я. «Нет, не я», – коротко ответил отец. «А ты