– Увы, она пуста, – ответил я.
– Ну, пустая бутылка мне вряд ли поможет. Так вот. Когда я служил в Индии, мне случилось переезжать из одного места в другое, и по дороге разбить палатку. Есть у меня один слуга, который мне дорог. Я позабыл его настоящее имя, но это и не имеет никакого значения. Я всегда звал его Алек. Прелюбопытный человек, которого побаивались все остальные слуги. Они полагали, что он видит призраков и находится с ними в приятельских отношениях. Он был честен, насколько могут быть честны аборигены. То есть, он никому не позволил бы украсть у меня малейшей вещицы, но при случае делал это со спокойной совестью сам. Я привык к тому, что у меня иногда исчезали ничего не значащие безделушки. Зато никто больше не покушался на мою собственность. Так вот, однажды ночью, когда я поставил палатку в месте, которое считал весьма подходящим для ночлега, мне не спалось. У меня было ощущение, будто по моей спине постоянно ползают многоножки. Утром я рассказал об этом Алеку и попросил его хорошенько осмотреть мой матрас и пол моей палатки. Лицо индуса осталось бесстрастным, но мне показалось, что в глазах у него светилось какое-то странное понимание. Тем не менее, я не дал ему много времени на раздумья. На следующую ночь ощущения были еще неприятнее, а утром я обнаружил свою пижаму разорванной от шеи до пят. Я позвал Алека, показал ему пижаму и рассказал, как плохо мне было. «Ах, сахиб! – воскликнул он. – Это наверняка сделал Абдулхамид, кровожадный мерзавец!»
– Прошу прощения, – прервал я. – Он что, имел в виду нынешнего турецкого султана?
– Вовсе нет; просто их одинаково зовут.
– Еще раз извините, – сказал я. – Просто когда вы добавили «кровожадный мерзавец», я подумал, что речь идет именно о нем.
– Нет-нет. Это другой. Если хотите, я буду звать его просто Абдулом. Однако разрешите мне продолжить.
– Еще один вопрос, – попросил я. – Но ведь Абдулхамид – это не индийское имя?
– А я этого и не утверждаю, – несколько нервно ответил майор. – Но, вне всякого сомнения, он был мусульманином.
– Однако это имя скорее турецкое или арабское.
– Ничего не могу сказать, я не был при его крещении и уж тем более его восприемником от купели. Я просто повторяю то, что сказал мне Алек. Но если вы будете придираться к словам, мне ничего не останется, как замолчать.
– Не обижайтесь, – сказал я. – Но мне все-таки хотелось бы убедиться в качестве информации, тем более что она повлияет на цвет моих крыльев, когда они появятся. Продолжайте; я буду нем, как рыба.
– Прекрасно; будем считать, что между нами заключено соглашение. Вы сохнете?
– Потихоньку, – ответил я. – Солнце припекает, так что одна половина моего тела уже почти высохла.
– Думаю, нам следует поменяться местами, – предложил майор. – Поскольку со мной произошло то же самое.
Двигаясь чрезвычайно осторожно, мы поменялись местами.
– А сколько сейчас времени? – поинтересовался Донелли. – В мои часы попала грязь, и они остановились.
– А мои, – ответил я, – находятся в кармане жилета, и я не смогу добраться до них, не испачкавшись. А поскольку бордо кончилось, и мне нечем будет отмыться, а все виски находится внутри нас…
– Ну, – сказал майор, – это не важно, у нас предостаточно времени, чтобы я закончил свою историю. Так на чем я остановился? Ах, да! На том месте, где Алек упомянул о кровожадном мерзавце Абдулхамиде, который не турецкий султан. Он также сказал, что обладает удивительным чутьем на пролитую кровь, даже если она была пролита столетия назад, и что моя палатка и моя кровать стояли там, где было совершено страшное, жестокое преступление. Этот Абдул, о котором он говорил, был ужасным преступником. Конечно, он не достиг тех высот нечестия, которых достиг его тезка, но это только потому, что у них были разные возможности. На том самом месте, где стояли палатка и кровать, этот злодей совершил страшный поступок – он убил своего отца, мать, тетю и детей. После этого он был схвачен и повешен. После того, как душа его отделилась от тела, она вошла в скорпиона или какое-нибудь другое вредоносное существо, и так следовала от одного перевоплощения к другому, пока вновь не оказалась в теле человека.
– Простите, что прерываю, – сказал я, – но мне помнится, вы намекали, будто Абдулхамид был мусульманином, а последователи Пророка не верят в переселение душ.
– То же самое я сказал Алеку, – отозвался Донелли. – На что он ответил: души, по его словам, после смерти тела, следуют дальнейшим путем не в соответствии с вероисповеданием, а в соответствии с предначертанием; что бы человек ни думал, в течение земной жизни, о своем посмертном состоянии, истина известна только индусам, а именно: душа переселяется из существа в существо, от низшего к высшему, то есть человеку, чтобы затем вновь пройти очередной цикл превращений. И так, до бесконечности. «Ты хочешь сказать, – спросил я его, – что это Абдул в образе скорпиона кусает по ночам мое бренное тело?» «Нет, сахиб, – отвечал мне слуга очень серьезно. – Его преступление слишком ужасно, чтобы он воплотился в низшее существо. Судьба вынесла иной приговор: он должен скитаться возле мест совершения своих преступлений, пока не найдет человека, спящего возле одного из них; на теле у спящего должна быть родинка, а из родинки расти три волоска. Эти волоски он должен вырвать и закопать на могиле последних своих жертв, после чего окропить их своими слезами. Только эти слезы, свидетельство его глубокого раскаяния, позволят ему начать круг превращений». «Так вот почему, – воскликнул я, – этот кровожадный мерзавец ползает по моему телу последние две ночи! А почему моя пижама оказалась разорванной?» «Сахиб, – отвечал Алек, – он сделал это своими ногтями. Думаю, он повернул тебя и разорвал одежду, чтобы добраться до спины и найти там желанную родинку». «В таком случае, – сказал я, – я передвину палатку в другое место. Ничто не заставит меня провести еще одну ночь на этом проклятом месте».
Донелли сделал паузу, чтобы содрать с рукава несколько комьев грязи. Одежда начала подсыхать, грязь затвердела, и мы словно бы покрылись древесной корой.
– Пока что, – заметил я, – вы ни словом не упомянули о крыльях.
– Мы приблизились к ним вплотную, – заверил меня майор. – Вступление закончено.
– А! Так это было вступление?
– Ну да. Что-то не так? Вступление. А теперь перехожу к сути своего рассказа. Примерно через год после этого случая я вышел в отставку и вернулся в Англию. Что стало с Алеком, я не знал, да, честно сказать, меня это особо и не заботило. Спустя пару лет, в один прекрасный день я шел по Грейт Рассел стрит, и, проходя мимо ворот Британского музея, заметил индуса, несчастного, замерзшего, в лохмотьях. В руках он держал поднос с браслетами, ожерельями и прочими безделушками, произведенными в Германии, которые он выдавал за произведения восточного искусства. Когда я проходил мимо, он отдал мне честь; всмотревшись пристальнее, я узнал Алека. Я был сильно удивлен и спросил: «Что привело тебя в Англию?» «Сахиб вряд ли будет удивлен, – отвечал он. – Я прибыл сюда, чтобы заработать. Я слышал, что в Лондоне основано общество по исследованию психических явлений; и полагал, что, имея чудесный дар, могу быть полезным его основателям, будучи принят в него; что могу обеспечить свое существование, поведав им из первых рук истории о призраках». «И что? – снова спросил я. – Тебе это удалось?» «Нет, сахиб. Я не могу его найти. Я спрашивал всех и каждого, но никто не мог мне сказать, где оно находится; я обратился в полицию, но они прогнали меня. Я умер бы от голода, сахиб, если бы не эти вещи», – он указал на поднос. «Ну и как идет торговля?» – спросил я. Он покачал головой с печальным видом. «Очень плохо, мне хватает только на то, чтобы не протянуть ноги. Остальное идет Merewig». «И сколько же браслетов тебе удается продать за день?» «По-разному, сахиб. Но сколько бы я ни продал, прибыль очень мала. Она идет другому Merewig». «А где изготовлены все эти вещицы? – спросил я. – В Германии или Бирмингеме?» «О, сахиб, откуда же мне знать? Я получаю их от одного еврея. Он поставляет их разным уличным торговцам. Но я торгую не только этим. Иногда я продаю турецкие сладости, там товар расходится лучше. Вы, англичане, любите сладкое. Как вот эта Merewig», – он кивнул в сторону пожилой дамы, с ридикюлем в руке, в этот момент проходившей мимо нас. «Что значит Merewig?» – спросил я. «Сахиб не знает?» Его лицо вытянулось от удивления. «Если сахиб войдет в большой читальный зал, он увидит их там множество. Огромный Лондон служит им прибежищем; каждый день, в основном днем, – а некоторые рано утром, – как только Музей открывается, они приходят сюда и остаются в течение дня, собирая информацию, приобретая знания». «Ты имеешь в виду студентов?» «Не только, хотя и среди студентов их немало. Я без труда узнаю их. Сахиб знает, что у меня необыкновенные способности распознавать духов».
– Кстати, – спохватился Донелли, – вы понимаете по-индийски?
– Ни слова, – ответил я.
– Очень жаль, – сказал он, – потому что наш диалог мне было бы проще передать на индийском. Я владею им в той же мере, что и английским, и мой рассказ было бы гораздо проще передать по-индийски.
– С таким же успехом вы можете передать его на китайском. Его я понимаю так же, как индийский. Но погодите минутку. Я сниму грязь.
Солнечные лучи подсушили ил на моей одежде, так что я, должно быть, напоминал старую картину, лак на которой потемнел и растрескался сотнями крапелюр. Я поднялся и сорвал несколько комьев. Полы моей одежды стали скручиваться.
– С чисткой не следует торопиться, – посоветовал Донелли. – У нас еще уйма времени, так что, с вашего позволения, я продолжу свой рассказ.
– Валяйте. Но когда, наконец, вы доберетесь до крыльев?
– Прямо сейчас, – сказал он. – Что ж, поскольку я не могу в полной мере передать вам объяснения Алека на индийском, постараюсь сделать все возможное, чтобы подыскать точные формулировки на английском. И не столь пространно. Индус объяснил дело таким образом. Он сообщил мне, что мы, христиане и белые, – не то же самое, что темнокожая и желтая расы. После смерти мы не переходим в тела низших животных, что является привилегией и должно нас бесконечно радовать. Мы сразу же переходим в более высокие существа. У нас появляются крылья, подобно как у бабочек, когда они появляются из куколок. Но эти крылья не в