Мы ужинали. Ростбифом, по вкусу более напоминавшим кусок пригорелой кожи. Апофеозом ужина должен был стать изготовленный нами пудинг.
Ничто не могло пойти не так. Мы несли ответственность за каждую процедуру в отдельности и все в целом. Англичанка гарантировала правильность удерживания в кипятке. Она приготовила его для обработки паром и отдала строгие распоряжения относительно времени, сколько он должен обрабатываться.
Но, увы! То, что в конце концов оказалось на столе, трудно было назвать настоящим пудингом. Он не был укутан мягким синим пламенем, поскольку не был пропитан бренди. Он был сухим, а бренди подано в отдельном соуснике; да, пудинг был горячим, сладким, но его невозможно было поджечь.
Трудно представить себе наше разочарование. Мы постарались сделать все, чтобы исправить ситуацию, поджигая бренди в ложке и выливая на пудинг. Но тот оставался все таким же скучным и, наконец, отчаявшись, мы были вынуждены оставить все как есть.
– Я же говорил, – воскликнул Джеймсон, обращаясь к священнику. – Слова и дело не одно и то же, не так ли?
– Да, это так.
– Вы закатили чертовски хорошую проповедь. Какой она и должна быть. Но я постараюсь на практике воплотить то, что вы обрисовали в словах.
После чего выбрался из-за стола, держа в одной руке тарелку с пудингом, а в другой – соусник.
– Ей-богу! – сказал он. – Я открою глаза этим ребятам. Я покажу им, что мы знаем толк в еде. Пусть мы в Англии не имеем всяких скарабеев и картушей, это ничего не значит, поскольку мы умеем готовить самые лучшие ростбифы в мире, а также пудинги и еще кое-что.
После чего вышел из комнаты.
Мы не обратили никакого внимание ни на слова Джейсона, ни на то, что он куда-то отправился. Мы, скорее, вздохнули с облегчением, когда он вышел.
Минут через десять он вернулся, хохочущий, с красным лицом.
– Я славно повеселился, – сказал он. – Жалко, что вас там не было.
– Где, Джейсон?
– Здесь, на улице. Тут сидело много старых феллахов и погонщиков мулов; они любовались заходящим солнцем и о чем-то переговаривались, когда я протянул пудинг Мустафе. Я сказал ему, что приглашаю его отведать наше прекрасное национальное английское блюдо, которое Ее Величеству королеве английской каждый день подают на обед. Он ел и нахваливал. Тогда я сказал ему: «Старина, он необычайно сух, так что его следует полить соусом». Он спросил, что это за соус – мука и вода? «Обычный соус, – сказал я, – немного сахара; ничего, кроме сахара, старина». Я приложил соусник к его губам, и он сделал глоток. Господи, видели бы вы его лицо! Ничего более смешного я не видел! «Ничего страшного, старина, – сказал я ему. – Немного коньяка, прекрасного коньяка!» Как он на меня посмотрел! Если бы он мог, он сожрал бы меня с потрохами, но он просто повернулся и ушел. Если бы вы были рядом, то умерли бы от смеха. Очень жаль, что вас там не было.
После ужина я отправился на свою обычную прогулку по берегу реки, полюбоваться, как последние лучи заходящего солнца гаснут на колоннах и обелисках. По возвращении, я сразу понял: что-то произошло, поскольку в гостинице царила необычная суета. Я отправился в столовую, где и узнал, в чем дело.
Слуга, подававший нам кофе, сказал:
– Мустафа умер. Он перерезал себе горло у дверей мечети. Он не смог пережить того, что нарушил свой обет.
Я смотрел на Джеймсона, и не мог произнести ни слова. Я задыхался. Маленькую американку била дрожь, англичанка плакала. Джентльмены молча стояли у окна.
Джеймсон был искренне огорчен, и попытался скрыть свое смущение напускной бравадой и неуместными шуточками.
– В конце концов, – сказал он, – это всего лишь негр.
– Негр! – воскликнула американка. – Он не негр, он египтянин.
– О! Я столько же понимаю в различиях между черными и коричневыми, сколько в ваших картушах, – отозвался Джеймсон.
– Он не был черным, – заявила американка, вставая. – Но я хочу сказать, что вы, вы – невыносимый напыщенный черный…
– Не надо, дорогая моя, – остановила ее англичанка. – Не стоит. Мы не в силах исправить того, что случилось. Он вовсе не хотел причинить никакого вреда.
IV
Спать я не мог. Кровь во мне кипела. Я чувствовал, что больше не смогу ни видеть Джеймсона, ни заговорить с ним. Он должен был покинуть Луксор. Это понимали все. Вернуться к себе в Ковентри и больше никогда здесь не появляться.
Я попытался закончить небольшой этюд, который начал набрасывать в своем альбоме, но мои руки дрожали, и я был вынужден отложить карандаш в сторону. Потом взял книгу по египетским иероглифам, но понял, что не могу понять смысл прочитанного. В гостинице было очень тихо. В тот вечер все рано легли спать, общаться никому не хотелось. Никто не ходил. В коридоре, в полсвета, горела лампа. Номер Джеймсона находился рядом с моим. Я слышал, как он вошел, разделся, не переставая о чем-то разговаривать с самим собой. Затем он замолчал. Я завел часы, вынул кошелек из кармана и положил под подушку. Я не мог уснуть. Если я ложился, то никак не мог закрыть глаз. А встав, ничего не мог делать.
Я стал неторопливо раздеваться, когда услышал громкий крик, смесь боли и страха, в соседней комнате. Мгновение спустя раздался стук в дверь. Я открыл, ворвался Джеймсон. Он был в ночной рубашке, выглядел взволнованным и испуганным.
– Извините, старина, – произнес он дрожащим голосом. – Там, в моей комнате, прячется Мустафа. Я уже почти заснул, когда он выскочил и хотел отрезать мне голову вашим ножом.
– Моим ножом?
– Да, тем самым, для обрезки деревьев, который вы ему подарили. Взгляните, он, должно быть, поранил меня. Пойду к врачу, здесь есть один хороший док.
– Куда смотреть?
– Вот здесь, справа.
Джеймсон повернул голову влево, я поднял лампу. Ничего не было видно.
Я сказал ему об этом.
– Не может быть! Говорю вам, я почувствовал, как нож впивается в кожу.
– Ерунда, вам почудилось.
– Почудилось! Я видел Мустафу так же отчетливо, как сейчас вижу вас.
– Это ерунда, Джеймсон, – повторил я. – Бедняга мертв.
– Ну да, – сказал Джеймсон. – Сегодня не первое апреля, но я полагаю, что это розыгрыш. Вы сообщили мне, что он мертв, но теперь я знаю, – это не так. Потому что он заявился в мою комнату с вашим ножом в руке и хотел отрезать мне голову.
– Давайте вместе осмотрим вашу комнату.
– Пожалуйста. Только я не думаю, что он все еще там. Полагаю, он испугался того, что его заметили, и убежал.
Мы с Джеймсоном прошли в его комнату и осмотрелись. Там не было никаких следов присутствия постороннего. Кроме того, здесь совершенно негде было спрятаться, за исключением большого шкафа орехового дерева. Я открыл его и убедился, что он пуст.
Мне удалось убедить Джеймсона, что его никто не разыгрывает и что он в полной безопасности, после чего уложить в постель. Затем я вышел из комнаты. Сна – как не бывало. Я сел за стол и принялся писать письма и разбирать накопившиеся счета.
Была почти полночь, когда в соседней комнате снова раздался крик, и снова, спустя мгновение, ко мне ворвался Джеймсон.
– Этот чертов Мустафа опять забрался ко мне в комнату, – сказал он. – И опять хотел отрезать мне голову.
– Чепуха, – сказал я. – Просто галлюцинация. Вы же сами заперли дверь.
– Клянусь, я сделал это; но пусть меня повесят, если замки в этой дыре хоть на что-нибудь годятся, равно как окна и двери. Он снова каким-то образом проник в комнату, и если бы я не проснулся, воплотил свое намерение жизнь. О, Господи! Как жаль, что у меня нет револьвера.
Я отправился к нему в комнату. Он снова настоял, чтобы я осмотрел его горло.
– Это, конечно, хорошо, что вы ничего не замечаете, – сказал он. – Но вы меня не проведете. Я чувствовал, как нож вонзается в мою трахею, и если бы вовремя не выпрыгнул из кровати…
– Вы заперли дверь, так что никто войти не мог. Взгляните на окно – на стекле нет ни малейшей царапины. Это просто пустая фантазия.
– Вот что я скажу вам, старина, я не стану спать в этой комнате. Если вы уверены, что все это пустые фантазии, давайте поменяемся комнатами. Вы не верите в появление Мустафы? Прекрасно, в таком случае он вам не навредит. Вам самому представится возможность узнать: призрак он, или человек во плоти. Во всяком случае, нож в его руках не был призрачным.
– Я совершенно не понимаю смысла обмена комнатами, – сказал я, – но, пожалуйста. Впрочем, если вы захотите опять вернуться сюда, я готов просидеть здесь до самого утра, пока вы будете спать.
– Договорились, – отвечал Джеймсон. – Но если Мустафа снова появится, гоните его прочь без всякой жалости. Дайте слово.
Я дал слово и снова проводил Джеймсона в его спальню. Этот человек мне совершенно не нравился, но я не мог отказать ему в помощи при данных обстоятельствах. Было совершенно очевидно, что нервы у него на пределе, что он гораздо более взволнован происшедшим, чем хотел это показать, и что его отношение к Мустафе совершенно не соответствовало его словам. Мысль о том, что он стал невольной причиной смерти бедняги, прочно обосновалась в его мозгу, никогда не отличавшемся здравостью суждений, а теперь еще вдобавок расстроенном воображаемыми ужасами.
Письма я отложил на потом, взял Верхний Египет Бедекера, – один из лучших путеводителей, буквально битком набитый полезной информацией, – и переместился в комнату Джеймсона. Здесь я уселся рядом с лампой, спиной к кровати, на которой расположился молодой человек.
– Насколько я понимаю, – сказал Джеймсон, приподнимая голову, – для бренди с содовой уже поздно?
– Конечно; все уже спят.
– Лентяи. Здесь никогда нельзя получить то, что хочешь.
– Постарайтесь уснуть.
Некоторое время он метался на своей кровати из стороны в сторону, после чего либо уснул, либо я настолько погрузился в чтение моего Бедекера, что ничего не слышал, пока часы не пробили двенадцать. С последним ударом я услышал какой-то звук, похожий на фырканье, затем всхлип и сдавленный крик. Я вскочил и оглянулся. Джеймсон соскользнул с кровати.