Мальчик был сильно опечален; выходит, что он работал и голодал зря. Но пришла мисс Эмори и подарила ему деньги, и он удрал с ними, иначе мачеха отнимет их и поместит в банк, чтобы они могли помочь ему в дальнейшей жизни или пойти на погребение, если он умрет. С какой стати ему об этом заботится? Все, что ему нужно, это скрипка – прекрасная красно-черная скрипка стоимостью в три шиллинга и шесть пенсов.
Джо Гендер сильно устал. Время от времени он присаживался на кучи камней, лежавшие на обочине дороги, чтобы перевести дух. Его ботинки были в плачевном состоянии, подошвы стерты, камни больно ранили его ноги. В это время года дорогу посыпали свежим щебнем, с острыми краями, они проникали через подошвы. Он спотыкался, стер ноги, едва не падал от усталости, но сердце – сердце влекло его вперед. У него перед глазами стояла скрипка – прекрасная красно-черная скрипка с желтым смычком, стоимостью в три шиллинга и шесть пенсов. Как только она окажется у него в руках, его усталость пройдет, словно сон; больше не будет голода, слез, боли. Он возьмет смычок в руки, проведет им по струнам, его пальцы побегут по грифу, а волны музыки подхватят его и унесут далеко-далеко от бед, от нужды, от слез, в сияющий, наполненный солнечным светом мир музыки.
Он поднимался, бежал, отдыхал на камнях, снова поднимался и снова бежал.
Когда он входил в город, солнце уже скрылось. Он направился прямо к магазину, который хорошо помнил, и, к своему восторгу, в витрине увидел желанную скрипку, стоимостью в три шиллинга и шесть пенсов.
Робко вошел в магазин и дрожащей рукой протянул продавцу деньги.
– Что ты хочешь?
– Ее, – сказал мальчик. Ее. Для него во всем магазине была только она, – в нем не было ни кукол, ни деревянных коней, ни оловянных паровозиков, ни летучих мышей, ни воздушных змеев. Он видел перед собой только одно – красно-черную скрипку. – Ее, – сказал мальчик, и вытянул руку, указывая.
Когда маленький Джо Гендер получил скрипку, он прижал ее, и сердце рванулось у него из груди, подобно голубю из клетки, у которой отворили дверцу. Его тусклые глаза вспыхнули, его белые щеки стали наливаться алым. Он вышел, высоко подняв голову, твердой походкой, прижимая скрипку к груди и держа в руке смычок.
Он смотрел в сторону дома. Теперь он может вернуться к отцу и мачехе, к своей маленькой кровати на верху лестницы, к своему скудному питанию, к школе, уборке подъездной дороги, ворчанию мачехи и затрещинам отца. У него есть скрипка, все остальное не имеет никакого значения.
Он дождался, пока выйдет из города, прежде чем заиграть. Оказавшись на пустынном участке дороги, он присел возле изгороди, под падубом, покрытым алыми ягодами, и, затаив дыхание, провел смычком по струнам. Увы! От долгого нахождения в витрине, струны постарели и утратили былую прочность. Одна струна лопнула; затем, когда он провел смычком по другой, лопнула и она, затем отвалился и упал мостик. Лопнули струны на смычке, они не были покрыты канифолью.
Маленький Джо Гендер не выдержал. Он положил смычок и скрипку на колени и горько заплакал.
Вскоре, сквозь плач, он услышал стук колес приближающейся повозки и цокот лошадиных копыт.
Он слышал, но горе его было так велико, что он даже не поднял головы, чтобы посмотреть, кто это. Впрочем, если бы он даже и поступил так, то все равно ничего не увидел бы, поскольку глаза его были наполнены слезами.
– Слушай, парень! Я к тебе обращаюсь! Какого черта я должен понапрасну тратить время, разыскивая тебя?
Это был голос его отца; коляска остановилась. Мистер Лембол, обнаружив, что мальчика нет дома, пустился в расспросы: сначала в школе, хотя было очевидно, что там его нет, затем у садовника и лесника. Потом осмотрел колодец и печную трубу. После чего отправился в карьер, к Роджеру Гейлу, но тот ничего не мог ему сказать. Кто-то из соседней деревни сообщил, что мальчика видели там; Лембол попросил у фермера Эггинса коляску и отправился в указанном направлении, внимательно оглядывая дорогу и окрестности своим единственным глазом.
Добрался до села, затем до будки сборщика налогов. Там женщина описала ему проходившего мимо мальчика, «как будто не в своем уме», а говоря проще – полудурка.
Мистера Лембола нельзя было назвать приятным, красивым мужчиной, он был словно вытесан из камня. Руки его были волосатыми, кулаки огромны, а удар настолько силен, что он мог запросто свалить с ног быка; однажды он это и продемонстрировал, свалив животное одним ударом между рогов. Это был подвиг, и мистер Лембол гордился им. У него было длинное туловище и непропорционально короткие ноги. Мышцы и сухожилия напоминали собой стальные канаты, его невозможно было согнуть, а на своих плечах он мог унести быка.
Его лицо, под воздействием ветра и выпивки, приобрело цвет меди. Волосы его были светлые; едва ли не единственное, что сын унаследовал от него. Они совершенно не подходили цветом к красному лицу. Волосы росли у него на шее и под подбородком, словно ньюгейтские кружева; их было так много, что лицо напоминало темную луну, окруженную светлым сиянием.
Мистер Лембол обладал довольно странным нравом. Он старался сдерживать свой гнев, но если ему это не удавалось, он выплескивал его на всех, кто оказывался в тот момент рядом с ним.
Он поднял сына на руки и усадил в коляску. Мальчик не сопротивлялся. Его дух был сломлен, его надежды развеялись. Несколько месяцев он мечтал о красно-черной скрипке, стоимостью в три шиллинга шесть пенсов, и вот теперь, после стольких лишений и страданий, он получил ее, но… Но на ней невозможно было играть.
– И не стыдно тебе доставлять столько хлопот своим дорогим родителям, аспид?
Мистер Лембол развернул коляску в сторону дома. Его лицо было обращено черной повязкой к маленькому Джо, сидевшему внизу, сжимая поломанную скрипку. Спрашивая, мистер Лембол повернулся к мальчику и грозно взглянул на маленькую фигурку единственным глазом.
«Аспид» взглянул на отца, но не произнес ни слова. Мистер Лембол отвернулся и принялся смотреть на дорогу; черная повязка оказалась над испуганным, жалобным, умоляющим личиком, глядевшим вверх, и тусклый свет вечернего неба освещал впалые щеки и большие глаза, наполненные слезами. Мальчик поднял руку, в которой держал смычок, и вытер глаза рукавом. При этом он нечаянно ткнул отца концом смычка.
– Черт подери! – воскликнул мистер Лембол. – Чего тебе нужно, страшилище?
Если бы в одной руке у него не было кнута, а в другой – вожжей, он выхватил бы у ребенка смычок и выбросил. Однако, он удовлетворился тем, что ударил Джо по голове концом кнута.
– Чего это у тебя там? – спросил он.
– Пожалуйста, отец, это скрипка, – робко ответил ребенок.
– Откуда ты ее взял? Украл, что ли?
– Нет, отец, я ее купил, – ответил Джо, весь дрожа.
– Купил! Откуда у тебя взялись деньги?
– Мне дала их мисс Эмори.
– Сколько?
– Она дала мне пять шиллингов, – ответил Джо.
– Пять шиллингов! А сколько стоит эта красивая (он не сказал «красивая», он употребил совершенно иное слово) скрипка?
– Три шиллинга и шесть пенсов.
– Следовательно, у тебя должно было остаться один шиллинг и шесть пенсов?
– У меня ничего не осталось, отец.
– Где же они?
– Я потратил шиллинг на трубку для тебя, а шесть пенсов на наперсток для мачехи, в подарок, – ответил ребенок, и в глазах его светилась надежда, что слова эти не дадут воли отцовскому гневу.
– Будь я проклят, – взревел мистер Лембол, – если ты не хуже мистера Чемберлена, лишающего нас куска хлеба! Гром и молния, какого черта ты разбазариваешь деньги на такую ерунду? У меня есть трубка, черная, такая же, какой будет твоя спина прежде, чем наступит завтра, а у твоей матери есть старый наперсток, весь в дырочках, какие также появятся у тебя на спине. Погоди, вот только вернемся домой, и я извлеку прекрасную музыку из твоей скрипки, каковой для меня станет твоя спина! Я буду не я, если не поступлю таким образом.
Джо съежился, опустив голову.
Нельзя сказать, чтобы мистер Лембол был начисто лишен чувства юмора. Возвращаясь, он развлекал себя разговором, и этот юмор гремел над головой ребенка подобно весенней грозе.
– Ты даже представить себе не можешь, какой обильный ужин тебя ждет, – и черная повязка нависла над сжавшимся в комочек мальчиком. – Ты получишь все, что только пожелаешь. Тебе ведь нравится мясо под густым соусом, не правда ли? Надеюсь, ты не откажешься от хорошего жаркого. Думаешь, оно недожарено? Нет, мой дорогой, ничего подобного. Прекрасно прожарено. Соленья? Могу предложить маринованные огурцы, жгучие, очень жгучие. И еще каперсы – баранина с каперсами. Или картофель? Рассыпчатый картофель? Увы, могу предложить тебе только картофельное пюре. Хотя на мой взгляд, нет ничего лучше молоденького поросенка с поджаристой корочкой. Хорошо пропеченного, от шеи до хвоста. Думаю, мы могли бы хрустеть им с вечера до утра.
После чего уставил всевидящее око в глубь коляски, чтобы узнать, какое воздействие оказал его юмор на мальчика, но был разочарован. Джо не улыбался. Он заснул, утомленный длинной дорогой, постигшим его разочарованием, положив голову на скрипку, лежавшую на его коленях. По причине тряской езды, раны на его голове открылись; пластыри отклеились, и выступила кровь, стекавшая маленькими каплями и попадавшая в полость скрипки через S-образные отверстия.
Было слишком темно, чтобы мистер Лембол мог это заметить. Он поджал губы. Его задело, что мальчик не оценил по достоинству его юмора.
У дома их встретила миссис Лембол; она подняла спящего мальчика на руки.
– Мне нужно вернуть коляску Эггинсу, – сказал муж. – Дружба дружбой, а раз обещал – нужно выполнять.
Когда мистер Лембол удалился, миссис Лембол сказала:
– Ты, Джо, злой, плохой мальчик, Бог никогда не простит тебе озорство, которое ты сегодня совершил, те неприятности, которые ты причинил мне и своему бедному отцу. – Она хотела продолжить в том же резком тоне, но заметила у него на голове кровь, что он нуждается в ее помощи. Более того, она знала, что ее муж не оставит без наказания сегодняшний проступок. – Раздевайся и отправляйся спать, Джо, – сказала она, поправив пластырь. – Можешь взять с собой кусок хлеба, а я посмотрю, смогу ли убедить твоего отца отложить наказание на пару дней.