Есть гусеница, которую называют «землемеркой», потому что она, перемещаясь, сначала подтягивает заднюю часть к голове, а затем снова распрямляется, образуя таким образом сначала петлю, а затем вытягиваясь до своей полной длины. То, что я наблюдал на полу, вело себя в точности как эта гусеница. Цветом оно напоминало червя, длиной примерно в три с половиной дюйма. Однако это не было гусеницей, поскольку не отличалось особой гибкостью; оно состояло как бы из двух частей, одна больше другой. Некоторое время я удивленно наблюдал за ним, как оно перемещается по ковру – выцветшему зеленому ковру, с темно-зелеными, почти черными, цветами на нем.
Оно имело, как мне показалось, голову, тускло поблескивавшую, но отчетливо выраженную; впрочем, света было недостаточно, и я не мог разглядеть существо достаточно четко; кроме того, оно постоянно двигалось, что сильно мешало восприятию.
А затем я испытал шок, еще более сильный, чем прежде, когда существо выпало из моего кармана; передо мной находился палец, – я был в этом совершенно убежден, – человеческий палец, а то, что я принял за поблескивавшую голову существа, было ногтем!
Палец не казался ампутированным. Не имелось никаких признаков крови или рассечения в том месте, где должен был располагаться сустав; оконечность пальца, или его корень, если можно так выразиться, был скрыт чем-то вроде тумана, и я не мог даже представить себе, что именно там может скрываться.
Позади пальца не имелось ни руки, ни тела, абсолютно ничего; передо мной был единственно палец, в котором еле теплилась жизнь, без заметного движения крови внутри; тем не менее, он активно перемещался в сторону шкафа, стоявшего у стены возле камина.
Я вскочил с кровати и бросился к нему.
Очевидно, палец почувствовал опасность, ибо ускорился, добрался до шкафа и скрылся под ним. К тому моменту, когда я оказался возле шкафа, не было ни единого признака его присутствия. Я зажег спичку и заглянул под шкаф, встав на колени; расстояние между полом и днищем составляло около двух дюймов, но там ничего не было.
Я схватил зонтик, сунул под шкаф и принялся возить им по полу в разные стороны; я выгреб кучу пыли, но палец непостижимым образом исчез.
II
На следующий день я упаковал чемодан и вернулся в свой дом в деревню. Желание поразвлечься в городе совершенно исчезло, равно как и заниматься делами.
Я был утомлен и испуган; мысли путались, я был не в состоянии о чем-нибудь здраво рассуждать. Иногда мне казалось, что я схожу с ума, иногда – что нахожусь на грани тяжелого заболевания. Однако, независимо от моего состояния, мой дом оставался единственным местом, где я мог обрести покой, а потому я и направил сюда свои стопы. По прибытии, мой слуга, как обычно, отнес мой чемодан в спальню, снял ремни, но не стал распаковывать. Мне не нравится, если кто-нибудь копается в содержимом моего «Глэдстоуна»; не то, чтобы в нем содержалось что-то, не предназначавшееся для посторонних глаз, просто если кто-то разбирает мои вещи, потом я долго не могу найти нужную. Одежда – пожалуйста, пусть слуга убирает ее туда, куда сочтет нужным, он лучше меня знает, где что лежит; тем более, я не вожу с собой, как правило, больше одного фрака, смены белья и некоторых других вещей. Однако там также имеются письма, книги и бумаги – и куда их положить, известно только мне. У всех слуг имеется ужасное свойство так разбирать бумаги и книги, что необходимо не менее половины дня, чтобы привести их потом в должный порядок. И хотя я плохо чувствовал себя, кружилась голова, разборкой вещей я занялся сам. И сразу же заметил, что коробка для воротничков повреждена, а внутри находится что-то постороннее. Я открыл коробку, чтобы посмотреть, насколько пострадали мои воротнички, когда нечто, находившееся внутри в свернутом состоянии, распрямилось, выпрыгнуло на пол, перемахнув стенки коробки и чемодана, после чего поползло через комнату в уже известной мне манере.
Я ни на мгновение не усомнился, что это был палец. Последовавший за мной в деревню из Лондона.
Куда он делся, я не знал, я был слишком подавлен, чтобы проследить за ним.
Несколько позже, ближе к вечеру, я уселся в кресло, взял книгу и попытался читать. Я очень устал от поездки на поезде, городской суеты, испытывал дискомфорт и тревогу, вызванные появлением пальца. Я чувствовал себя опустошенным. Я не мог сосредоточиться на чтении и потихоньку начал засыпать. Книга выпала у меня из рук и с шумом упала на пол; я вздрогнул, но не пришел в себя. Не уверен, что спать в кресле – это хорошо. Как правило, после этого у меня болит голова, а кроме того, я чувствую себя словно в тумане. Пять минут сна на кровати, вытянувшись во весь рост, стоят тридцати минут сна в кресле. Это мне известно по собственному опыту. Когда спишь сидя, возникают проблемы с головой: она то падает вперед, то склоняется вправо или влево, и ее необходимо вернуть в положение, когда она располагается на одной линии с позвоночником, где расположен центр тяжести; в противном случае голова перевешивает, тело наклоняется, и человеку грозит опасность вывалиться из кресла на пол.
Тем не менее, в данном случае, сон оказался целебным для меня, поскольку я чувствовал себя смертельно усталым; пробудился же я не оттого, что голова моя опасно склонилась набок, не оттого, что мне грозило падение, а от ощущения холода, распространявшегося от горла к сердцу. Когда я проснулся, то обнаружил, что занимаю диагональное положение, мое правое ухо покоится на правом плече, открыв тем самым левую часть горла, и именно здесь, где пульсировала яремная вена, холод был наиболее ощутим. Я приподнял левое плечо и потер шею в том месте, где она соприкасается с воротником пальто. Что-то упало на пол; это был палец.
Мои ужас и отвращение еще более усилились, когда я увидел, что он что-то тащит за собой, нечто вроде старого чулка.
В окно заглядывало вечернее солнце, его блестящий золотой луч осветил палец, двигавшийся по полу. Теперь я был в состоянии разглядеть, что именно он увлекал за собой. Описать это довольно трудно, но я все-таки попробую.
Палец, который я видел, был твердым и вполне себе материальным; но то, что он волок, представляло нечто зыбкое, напоминающее туман. Палец соединялся с кистью, еще не материализовавшейся до конца, а находившейся, так сказать, в процессе материализации; эта рука соединялась с телом, еще более зыбким, парообразным. Все это палец тащил за собой подобно шелкопряду, тянущему нить. Я мог угадать руки и ноги, фалды фрака; все это то проявлялось, то исчезало, сливалось и разъединялось. Не было ни костей, ни мышц, ни вообще плоти; члены прикреплялись к туловищу, представлявшему собой неясный студень, и, по всей видимости, они были лишены функциональности, поскольку полностью подчинялись пальцу, тащившему все это немыслимое переплетение.
Части организма двигались совершенно хаотично, и мне казалось, – не могу утверждать этого наверняка, – что иногда в ноздре вдруг проглядывало глазное яблоко, а из уха высовывался язык.
Впрочем, этот зародыш тела я видел лишь мгновение, – другого названия для него подобрать не могу, поскольку материи в нем содержалось не больше, чем в дыме. Я видел его, пока он пересекал пространство, освещенное солнечным лучом. Но стоило ему снова попасть в тень, передо мной остался только ползущий палец.
У меня не оставалось сил, ни моральных, ни физических, чтобы догнать его, придавить каблуком и растереть по полу. Я совершенно ослабел. Что стало с пальцем, куда он спрятался, я не знал. И был не в состоянии подняться, чтобы посмотреть. Я сидел в кресле, опустошенный, тупо глядя в пространство перед собою.
– Простите, сэр, – раздался голос, – пришел мистер Скуэр, электрик.
– Что? – я повернулся на голос.
В дверях стоял мой камердинер.
– Простите, сэр, этот джентльмен хотел бы получить разрешение осмотреть электрические приборы и удостовериться, что с ними все в порядке.
– Ах, да! Пригласите его.
III
Я недавно доверил освещение моего дома инженеру-электрику, очень умному человеку, мистеру Скуэру, к которому испытывал искреннюю симпатию.
Он построил ангар, в котором установил динамо-машину, но прокладку проводов доверил своим помощникам, поскольку был завален заказами и не мог отвлекаться по мелочам. Однако он был не из тех, кто не обращает внимания на детали, ибо с электричеством шутить не стоит. Нерадивые или невнимательные работники частенько плохо изолируют провода или пренебрегают установкой свинца в качестве предохранителя на случай скачков напряжения. Сгоревшие дома, люди, получившие смертельный удар током, – это зачастую результат неудовлетворительной работы электриков.
Работы по освещению моего особняка только что закончились, и мистер Скуэр прибыл, чтобы лично все осмотреть и убедиться в отсутствии небрежностей и недоработок.
В деле электрификации он был энтузиастом, и обрисовывал перспективы, от которых захватывало дух.
– Все виды энергии, – говорил он, – взаимосвязаны. Если вы имеете энергию в одной форме, вы легко можете превратить ее в другую, по вашему выбору. Одна форма – это движение, другая – свет, третья – тепло. Для освещения мы имеем электричество. Мы используем его, однако, не так, как, например, Штаты, – там электричество приводит в движение транспортные средства. Почему наши омнибусы запряжены лошадями? Нам следует переходить на электрические трамваи. Почему мы сжигаем уголь, чтобы отапливать наши дома? Есть электричество, которое не порождает дым, как сжигаемый уголь. Почему мы позволяем себе не пользоваться энергией приливов на Темзе и других реках? Природа снабдила нас – в огромном количестве, бесплатно, – энергией, которую мы можем использовать для передвижения, обогрева и освещения. Позволю себе добавить, дорогой сэр, – сказал мистер Скуэр, – что я упомянул всего лишь о трех видах энергии и ограничил сферу применения электричества. Но что вы скажете о фотографии? О том, что оно приходит в наши театры? Держу пари, – добавил он, – в скором времени оно найдет применение и в медицине.