л. И он начал говорить и сказал:
Сердце пленено, глаза в неволе,
И у них заступников нет боле.
В плаче и в тоске неумолимой,
В страсти и в печали о любимой,
В слове: «Как мне быть в моей заботе!» —
Восемь свойств любимой вы найдете.
Назову к ним шесть и пять в придачу.
Слушайте, как говорю и плачу:
Мысли, вздохи, боль, воспоминанья,
Страсти, безнадежность и страданье.
Брошенность, безумство, беспокойство,
Горе, беды, – вот все эти свойства.
Уж мое терпенье истощилось.
Гибель для меня – господня милость.
Страсть моя растет, мне нет покоя.
Ты, кто спрашиваешь – что такое
Огонь в груди, который полыхает? —
Знай, что он в слезах не затухает.
Утопаю я в морях рыданий
И горю от неземных страданий.
И увидев своего господина Hyp ад-Дина и услышав его разбивающие сердце стихи и дивные слова, Ситт-Мариам убедилась, что это он, но скрыла это от дочери везиря, сказав ей: «Клянусь Мессией и истинной верой, я не думала, что тебе ведомо о стеснении моей груди!»
А затем она в тот же час и минуту поднялась, и отошла от окна, и вернулась на свое место, и дочь везиря ушла к себе. И Ситт-Мариам выждала некоторое время, и вернулась к окну, и, сев у окна, стала смотреть на своего господина Hyp ад-Дина и вглядываться в его тонкость и нежность его свойств, и увидела она, что он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, но только он вечно печален и струит слезы, так как вспоминает о том, что минуло. И он произносит такие стихи:
Я ждал свиданья, думал, что оно
Бессрочно. Нет! Страдать мне суждено.
И слез потоки с морем в состязанье.
Лишь от хулителей таю рыданья.
Разлуки вестник! Если бы я мог,
Ему язык без жалости отсек.
Виню я дни за их насмешку злую,
На их нерасторопность негодую.
К кому идти – лишь ты мне дорога?
Я сердце шлю – оно тебе слуга.
Кто оскорбительницу обуздает
За то, что своевольно унижает?
Я дал ей душу, чтобы берегла,
Но вся судьба разорена дотла.
Я жизнь свою истратил на страданья,
Хотя б в награду получить свиданье!
Газель моя, властительница сил,
Довольно расставаний я вкусил.
Лицо твое – всей красоты слиянье,
Грех на тебе – что я на расстоянье.
Зачем я отдал сердце на постой,
Сам виноват, что разлучен с тобой.
Струятся слезы бурною рекою,
Пойду за ними, ибо нет покоя,
И умереть лишь потому боюсь,
Что навсегда с надеждой расстаюсь.
И когда Мариам услышала от Hyp ад-Дина, влюбленного, покинутого, это стихотворение, пришло к ней из-за его слов сострадание, и она пролила из глаз слезы и произнесла такие стихи:
Свиданья я просила: вот оно,
Но я нема, я смущена жестоко.
И потому не произнесено
Ни одного готового упрека.
И Hyp ад-Дин, услышав слова Ситт-Мариам, узнал ее, и заплакал сильным плачем, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это звук голоса Ситт-Мариам-кушачницы – без сомнения и колебания и метания камней в неведомое…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала восемьсот восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Hyp ад-Дин, услышав, что Мариам произносит стихи, воскликнул про себя: «Поистине, это звук голоса Ситт-Мариам, без сомнения и колебания и метания камней в неизвестное! Посмотреть бы, правильно ли мое предположение, действительно ли это она или кто-нибудь другой!» И потом усилилась печаль Hyp ад-Дина, и он заохал и произнес такие стихи:
Когда я увидал хулителя любви,
Любовь нашла простор и растеклась в крови.
Но я не попрекнул любимую ни словом,
Несчастный, не умел казаться я суровым.
Хулитель произнес: «Так что же ты молчишь!
Как подобает, с ней зачем не говоришь?»
И я ему в ответ: «Не понимая нас,
Влюбленных, для кого советы ты припас?
Ведь первый знак любви, когда, лишаясь речи,
Возлюбленный молчит при долгожданной встрече».
А когда он окончил свои стихи, Ситт-Мариам принесла чернильницу и бумаги и написала в ней после священных слов: «А затем – привет на тебе Аллаха и милость его и благословенье! Сообщаю тебе, что невольница Мариам тебя приветствует и что велика по тебе ее тоска, и вот ее послание к тебе. В минуту, когда эта записка попадет к тебе в руки, тотчас же и немедленно поднимайся и займись тем, чего Мариам от тебя хочет, с крайней заботой и берегись ослушаться ее или заснуть. Когда пройдет первая треть ночи (а этот час – самое счастливое время), у тебя не будет иного дела, кроме как оседлать обоих коней и выйти с ними за город, и всякому, кто спросит: «Куда ты идешь?» – отвечай: «Я иду их поводить». Если ты так скажешь, тебя не задержит никто: жители этого города уверены, что ворота заперты».
И потом Ситт-Мариам завернула записку в шелковый платок и бросила ее Hyp ад-Дину из окна, и Hyp ад-Дин взял ее, и прочитал, и понял, что в ней содержится, и узнал почерк Ситт-Мариам. И он поцеловал записку, и приложил ее ко лбу между глаз, и вспомнил былую приятную близость, и пролил слезы из глаз.
А потом Hyp ад-Дин, когда опустилась над ним ночь, занялся уборкой коней и выждал, пока прошла первая треть ночи, и тогда в тот же час и минуту подошел к коням и положил на них два седла из лучших седел, а затем вывел их из ворот конюшни и запер ворота и, дойдя с конями до городских ворот, сел, ожидая Ситт-Мариам.
Вот то, что было с Hyp ад-Дином. Что же касается царевны Мариам, то она в тот же час и минуту направилась в помещение, приготовленное для нее во дворце, и увидела, что кривой везирь сидит в этом помещении, опершись на подушку, набитую перьями страуса (а он совестился протянуть к Ситт-Мариам руку или заговорить с нею). И, увидав его, Ситт-Мариам обратилась в сердце к своему Господу и сказала: «О Боже, не дай ему достигнуть со мною желаемого и не суди мне стать нечистой после чистоты!» А потом она подошла к везирю, и выказала к нему дружбу, и села подле него, и приласкала его, и сказала: «О господин мой, что это ты от нас отворачиваешься? Высокомерие ли это с твоей стороны и надменность ли к нам? Но говорит сказавший ходячую поговорку: «Когда приветствие не имеет сбыта, приветствуют сидящие стоящих». И если ты, о господин мой, не подходишь ко мне и не заговариваешь со мною, тогда я подойду к тебе и заговорю с тобой». – «Милость и благодеяние – от тебя, о владеющая землею и вдоль и поперек, и разве я не один из твоих слуг и ничтожнейших твоих прислужников? – ответил везирь. – Мне только совестно посягнуть на возвышенную беседу с тобой, о жемчужина бесподобная, и лицо мое перед тобой глядит в землю». – «Оставь эти слова и принеси нам еду и напитки», – сказала царевна.
И тогда везирь кликнул своих невольниц и евнухов и велел им принести скатерть, на которой было то, что ходит, и летает, и плавает в морях: ката, перепелки, птенцы голубей, молочные ягнята и жирные гуси, и были там подрумяненные куры и кушанья всех форм и видов. И Ситт-Мариам протянула руку к скатерти, и стала есть, и начала класть везирю в рот куски пальцами и целовать его в губы, и они ели до тех пор, пока не насытились едою, а потом они вымыли руки, и евнухи убрали скатерть с кушаньем и принесли скатерть с вином. И Мариам стала наливать, и пить, и поить везиря, и она служила ему как подобает, и сердце везиря едва не улетело от радости, и его грудь расширилась и расправилась. И когда разум везиря исчез для истины и вино овладело им, царевна положила руку за пазуху и вынула кусок крепкого магрибинского банджа – такого, что, если бы почуял малейший его запах слон, он бы проспал от года до года (Мариам приготовила его для подобного часа), и затем она отвлекла внимание везиря, и растерла бандж в кубке, и, наполнив кубок, подала его везирю. И ум везиря улетел от радости, и не верилось ему, что царевна предлагает ему кубок, и он взял кубок и выпил его, и едва утвердилось вино у него в желудке, как он тотчас же упал на землю, поверженный.
И тогда Ситт-Мариам поднялась на ноги и, направившись к двум большим мешкам, наполнила их тем, что легко весом и дорого стоит из драгоценных камней, яхонтов и всевозможных дорогих металлов, а потом она взяла с собой немного съестного и напитков и надела доспехи войны и сечи, снарядившись и вооружившись. И она взяла с собой для Hyp ад-Дина, чтобы порадовать его, роскошные царственные одежды и набор покоряющего оружия, а затем подняла мешки на плечи и вышла из дворца (а она обладала силой и отвагой) и отправилась к Hyp ад-Дину.
Вот то, что было с Мариам. Что же касается Hyp ад-Дина…
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам, выйдя из дворца, отправилась к Hyp ад-Дину (а она обладала силой и отвагой).
Вот то, что было с Мариам. Что же касается Hyp ад-Дина…» влюбленного, несчастного, то он сидел у ворот города, ожидая Мариам, и поводья коней были у него в руке, и Аллах (велик он и славен!) наслал на него сон, и он заснул – слава тому, кто не спит! И цари островов в то время не жалели денег на подкуп за кражу тех двух коней или одного из них, и в те дни существовал один черный раб, воспитавшийся на островах, который умел красть коней, и цари франков подкупили его большими деньгами, чтобы он украл одного коня, и обещали, если он украдет обоих, подарить ему целый остров и наградить его роскошной одеждой. И этот раб долгое время кружил по городу Афрандже, прячась, но не мог взять коней, пока они были у царя, а когда царь подарил коней кривому везирю и тот перевел их к себе в конюшню, раб обрадовался сильной радостью и стал надеяться их взять. И он воскликнул: «Клянусь Мессией и истинной верой, я их украду!»