«Книга Великой Ясы», или Скрижали Чингисхана — страница 33 из 71

[540].

Замечу, что в основе узаконенных Чингисханом норм обычного права были те самые «старопрежние притчи, которые матушка Огэлун ему сказывала, слова предков сокровенные, которыми она его поучала»[541]. И главное, эти нормы следует рассматривать в неразрывной связи с многовековыми национальными традициями, мировоззрением, особенностями жизнедеятельности, быта, верований монголов.

Действительно, многие «похвальные обычаи», узаконенные Чингисханом, были связаны с монгольским шаманизмом. В частности, появление в «Книге Великой Ясы» запретов в отношении воды и огня связано с анимистическими представлениями древних монголов, которые сохранились у их потомков в эпоху Чингисхана, по-прежнему считавших, что небесный и земной мир (степи, горы, реки и озера) населены гениями-хранителями. Если относиться к ним без должного уважения, гении-хранители рассердятся, и тогда не миновать беды.

Если черпать из водоема воду руками, мыться в нем или стирать грязную одежду, это приведет к загрязнению воды. И тогда гений-хранитель этого водоема обидится и обрушит на головы местных жителей молнию.

По поводу мотивов этих запретов французский ученый, автор книги «История великого Чингисхана» (1710 г.) Пети де ла Круа писал: «В древнем Монголистане… люди так боялись грома, что, только заслышав его раскаты, бросались в отчаянии в реки и озера и многие тонули. Тэмуджин, видя, что из-за этого страха гибнут многие из его лучших воинов, в которых он нуждался, строжайше запретил, под страхом наказания, всем входить в воду под каким бы то ни было предлогом и даже стирать одежду в текучей воде во время грозы (выделено мной. — А. М.)»[542].

Г. В. Вернадский, уточняя, на его взгляд, сбивчивое пояснение французского коллеги, писал: «Мотивы, обусловившие издание этих указов, двоякого характера. С одной стороны, здесь сказывается ритуалистический страх перед природой: боязнь осквернения человеком одной из основных стихий, что могло бы оскорбить Верховное Существо (Всевышнего Вечного Тэнгри. — А. М.). С другой стороны, тут действовали весьма практические — можно сказать, научные — соображения: желание избежать поражения людей молнией в случае, если они соприкоснутся с водой во время грозы»[543].

С «легкой руки» Аль-Макризи, который утверждал, что Чингисхан «запретил им (монголам. — А. М.) мыть их платье в продолжение ношения, пока совсем не износится», в более поздних источниках, а вслед за ними и трудах некоторых исследователей это утверждение стало тиражироваться и дошло до нашего времени.

Правду сказать, некоторые источники конкретно указывали, когда («во время грозы») и где («в проточной воде») монголам запрещалось стирать[544] и сушить, «раскладывая на земле выстиранную одежду». Причины — такие же, о которых шла речь выше. Однако это не свидетельствует о том, что монголы вовсе не стирали одежду и не мылись. Просто дело в том, что у монголов традиционно не принято выставлять напоказ стирку и сушку одежды, а также мытье тела.

Огонь наряду с водой считался у древних монголов очистительным началом. «В качестве очистителя, — писал Доржи Банзаров в книге „Черная вера“ (1891 г.), — огонь считался покровителем каждого дома, а очаг, где его разводят — каким-то святилищем… Огонь, разведенный в доме, очищает его, как бы освящает его… Почитая огонь источником и символом чистоты, монголы оказывали к нему большое уважение и старались держать его в чистоте…»[545]Этим объясняется включение в «Книгу Великой Ясы» запретов в отношении огня[546], а также обязательных правил использования его очистительных свойств.

С древними же верованиями монголов связана традиция убоя скота без пролития крови. Монголы той эпохи считали, что все имеют свою душу, которая находится в голове, сердце и крови. Если животному перерезать горло, то прольется кровь, и его душа тут же покинет тело. А это — плохая примета: быть беде. Поэтому в «Книге Великой Ясы» появилась специальная норма обычного права.

Кстати, с этим же поверьем связана традиция древних монголов казнить высокородных врагов без пролития крови.

По свидетельству Аль-Макризи, Чингисхан законодательно закрепил традиции гостеприимства и взаимопомощи. При всем при этом злоупотребление гостеприимством хозяев и нарушение общепринятых норм поведения, о чем поведал нам Плано Карпини, могли стоить нарушителю жизни.

Интересна версия появления запрета Чингисхана называть предметы нечистыми: «И во время возвращения Чингисхана из той земли (из похода в Среднюю Азию. — А. М.) у них не хватило съестных припасов, и они ощущали сильнейший голод, но им удалось тогда найти свежие внутренности одного животного; взяв их, они сварили, вынув только кал, и отнесли их к Чингисхану; тот поел их вместе со своими, и поэтому Чингисом было установлено, чтобы не бросать ничего от зверя, ни крови, ни внутренностей, ни чего другого, что можно есть, за исключением кала»[547].

По поводу нормы обычного права монголов (о подавившемся человеке), процитированной Плано Карпини, следует отметить, что таким образом в «Книге Великой Ясы» было выражено традиционно негативное отношение монголов к людям, не знающим чувства меры в еде; эта норма должна была предостерегать от приема пищи в спешке и проглатывания пищи без пережевывания, что отрицательно влияло на здоровье, воспитывать уважительное отношение к хозяевам, пригласившим на свое угощение.

Что касается запрета «ступать ногой на порог входной двери в юрту», то включение этой нормы в «Книгу Великой Ясы» обусловлено тем, что монголы издревле связывали приход счастья и благополучия в семью с такими атрибутами юрты, как дверь и порог. Намеренно ступить ногой на порог входной двери означало посягательство на спокойную, зажиточную жизнь данного семейства.

В связи с тем, что пьянство у древних монголов не считалось пороком, наставления Чингисхана, обращенные к не знающим чувства меры в питии соотечественникам и затем включенные в «Книгу Великой Ясы» и «Свод биликов», были призваны покончить с этим «дурным обычаем»:


«В вине и водке нет пользы для ума и доблестей, нет также добрых качеств; они располагают к дурным делам, убийствам и распрям; они лишают человека вещей, которые он имеет, и доблести, которой он обладает. И становятся постыдны путь и дела его.

Государь, жадный до вина и водки, не способен на высокие помыслы, не может вершить великие дела. Военачальник, жадный до хмельного зелья, не может держать в порядке дела тысячи, сотни и десятка, не может довести эти дела до конца. Простой воин, который будет жаден в питье вина, подвергается весьма большой опасности, то есть его постигнет великая беда.

Человек простой, то есть из черни, если будет жаден к питью вина, пропьет лошадь, стадо и все свое имущество и станет нищим.

Слуга, жадный к питью вина, будет проводить жизнь непрерывно в мучениях и страданиях»[548].


О происхождении ясы Чингисхана, посвященной празднованию дня своего рождения, «первого празднества из празднеств», повествует «Легенда об установлении Владыкой Чингисханом празднования дня рождения»: «Достопочтенный Чингисхан призвал к себе сына Цагадая и спросил у него: „Какое празднество считаешь ты самолучшим на свете?“

И ответил Чагатай Владыке так:

Когда мы провожаем старый год,

И новый год сменить его идет,

Мы дня такого чувствуем главенство:

Верх счастья бытия, предел блаженства.

И выслушал Чингисхан речи Цагадаевы и молвил так: „Неправо умствуешь ты, Чагатай. Доколе ты из чрева матери ниспал на эту землю и не увидел божий свет, какой справлять ты станешь Новый год[549] и о каком блаженстве речь ведешь?

Отныне и навеки всем надлежит с почтением справлять свой день рождения из матерней утробы, где в плоть образовались от семени отца. И это будет первым празднеством из празднеств!“

И стали непреложным законом слова его»[550].

Еще одним законом, о котором нам поведал знаменитый Марко Поло, стал «чудной» обычай монголов совершать бракосочетание умерших детей. По этому поводу Р. Н. Безертинов дал следующее разъяснение: «…Страна умерших для основной массы людей, по предположению тюрков-тэнгрианцев (а также древних монголов-тэнгри-анцев. — А. М.), находилась не где-то вдалеке в особом месте, а, вероятнее всего, возле гор или поля или даже близко к аулу, просто ее жители — невидимые. Есть только переселение умершего из солнечного мира в невидимый, где он продолжает жить в другом существовании. Эти люди считали, что в стране умерших обитают духи людей, они имеют жилища, скот, все необходимые вещи (которыми их снабжали при похоронах в видимом мире). В этой земле соединялись разновременно умершие (муж и жена, их дети, сородичи, соседи, знакомые и т. и.).

Дети росли, взрослели. Умершие продолжали заниматься хозяйством… В те древние и Средние века образ жизни тюрков (и монголов. — А. М.) и ведение хозяйства были в основном скотоводческим. Соответственно, на биомагнитном поле и ауре человека собирается информация его жизни. <…> После смерти она сохраняется в духе умершего. Дух умершего продолжает жить в невидимом мире в этих образах, которые были при жизни»[551]