Успехи, достигнутые монгольской армией во время похода против империи Цзинь, убедили Чингисхана в правильности его новых представлений о Всевышнем Тэнгри. Поэтому после трагических известий из Отрара, как уже говорилось выше, Чингисхан повторил свой «мистический опыт» и в прямом общении с Всевышним Тэнгри просил даровать ему «своею помощью силу для отмщения»[738].
Очевидно, именно к этому времени относится предание о пережитом Чингисханом «мистическом опыте» общения с Всевышним Тэнгри, которое мы находим в письме (1262 г.) монгольского хана Хулагу (1217–1265, основатель державы Ил ханов в Иране), в котором он писал Людовику IX: «Бог (Всевышний Тэнгри. — А. М.)… говорил нашему деду Чингисхану: „Я один являюсь Всемогущим богом в наивысших сферах и ставлю тебя над народами и… царствами, чтобы ты был правителем и царем всей земли, чтобы ты искоренял, подавлял спесь, ниспровергал, разрушал, строил и выращивал“»[739].
Таким образом, моление Всевышнему Вечному Тэнгри превратилось в обязательное для Чингисхана ритуальное действие, связанное с выражением воли Верховного божества монголов, с узнаванием Чингисханом «тору» — «Высших законов», «правил царствования», предписанных Всевышним Вечным Тэнгри.
После этого «знамения благовестия», полученного от Всевышнего Тэнгри во время их последнего общения, Чингисхан должен был уверовать в то, что Небесный Владыка «„назначил ему к исполнению“ дело объединения всех стран и народов мира в единую державу.
Таким образом, опираясь на шаманистский культ Всевышнего Тэнгри (тэнгрианство. — А. М.), Чингисхан заложил основу целостной военно-политической доктрины, монгольского тэнгэризма, которая в дальнейшем стала мощным моральным доводом, узаконившим насильственные действия Чингисхана и его преемников в мировом масштабе. Именно поэтому монгольский тэнгэризм, в основе которого хоть и были развитые Чингисханом постулаты верований древних монголов, все же являлся не религиозным учением, а в большей степени элементарной политической идеологией…» [740].
Как мне представляется, исходя из вышеизложенного, можно с большой долей вероятности предположить, что «руководящие правила», установленные Чингисханом на Великом хуралтае 1218 г., касались новой идеологии его кочевой империи, военно-политической доктрины монгольского тэнгэризма или «всемирного единодержавия», которая должна была стать идейной основой всех последующих политических и военных действий Чингисхана и его преемников и которой, как считает монгольский ученый Ш. Бира, «Чингисхан придавал не меньше значения, чем превосходству военных сил»[741].
В соответствии с этой идеологической доктриной во внешней политике Чингисхана того времени (первой четверти XIII в.) произошли существенные изменения. «Внешняя политика и дипломатическая деятельность Чингисхана 1205–1210 гг. свидетельствовали о том, что он попытался внедрить и закрепить в международные отношения те новые элементы внешней политики, которые были им инициированы в ходе взаимоотношений улуса „Хамаг Монгол“ с другими монгольскими ханствами. В частности, Чингисхан предложил соседним государствам придерживаться в межгосударственных отношениях следующих принципов: в любых ситуациях уважать право послов на неприкосновенность; отказаться от начала военных действий без объявления войны; не считать приоритетным выступление с позиции силы. Средством для осуществления внешней политики, построенной на этих принципах, являлась „открытая или гласная дипломатия“, впервые примененная Чингисханом.
Предложенные им принципы и средства их осуществления были прогрессивным явлением для того времени, а внешняя политика и дипломатическая доктрина Великого Монгольского Улуса находились на более высоком уровне в сравнении с другими державами. К сожалению, правители соседних держав отвергли его инициативу и продолжали чинить произвол, по-прежнему действуя варварскими методами.
События 1208–1210 гг., предшествовавшие походу монголов на державу Алтан-хана, а также вероломные действия хорезмшаха в 1218 г. привели к пересмотру в определенной степени концепции его внешней политики. Новая позиция Чингисхана в деле обеспечения мира между народами заключалась в следующем: мир следовало не просто отстаивать, защищая свою территорию; необходимо было лишить других способности напасть на тебя. Так зародилась новая доктрина международных отношений Чингисхана, получившая название Pax Mongolica: установление и поддержание мира „твердой рукой“»[742].
Новая доктрина международных отношений Рах Mongolica нашла свое отражение в следующих конкретных ясах-повелениях Чингисхана, которые, на мой взгляд, дополнили «Книгу Великой Ясы» именно на Великом хуралтае 1218 г.:
«Запрещается заключать мир с монархом, князем или народом, пока они не изъявили полной покорности»[743].
«Когда нужно писать бунтовщикам (врагам. — А. М.) или отправлять к ним послов, не надо угрожать надежностью и множеством своего войска, но только объявить: если вы подчинитесь, обретете доброжелательство и покой. Если вы станете сопротивляться — что мы знаем? Бог Всевечный (Всевышний Тэнгри. — А. М.) знает, что с вами будет»[744].
«Из этого предписания „Ясы“ (из второй процитированной нами ясы. — А. М.), — отмечал Г. В. Вернадский, — видно, что Чингисхан верил, что сам он и его народ находятся под покровительством и руководством божественного Провидения»[745]. «И в этом они [монголы], — замечает современник Чингисхана, сирийский летописец Григорий Абуль-Фарадж, — показали уверенность, возложенную ими на Господа (Всевышнего Тэнгри. — А. М.). И этим они побеждали и побеждают»[746].
«Ясно, что именно вера в свою божественную миссию давала Чингису присущую ему уверенность во всех его предприятиях и войнах. Руководимый этой верой, Чингис и требовал вселенского признания своей власти. Все враги его империи в его глазах лишь „бунтовщики“[747].
Толкуя новые ясы Чингисхана с позиций тэнгрианства, немецкий историк Эрик Фогелин дополнял: „Хан обосновывает свои притязания на правления миром на Божественном порядке, которому он сам подчинен. Он обладает лишь правом, производным от Божественного порядка, но он действует сообразно с долгом“. Чувствуя себя инструментом Бога (Всевышнего Тэнгри. — А. М.), монгольский император не хвастается силой армии, но просто ссылается на волю Бога»[748].
Приведенные выше ясы-повеления из «Книги Великой Ясы» однозначно закрепляли принятие новой военно-политической доктрины тэнгэризма или «всемирного единодержавия» и, по сути, стали руководством для монгольских военачальников в предстоящем походе на Запад.
В «Книгу Великой Ясы» на Великом хуралтае 1218 г. были включены и другие важнейшие повеления, ясы-указы Чингисхана, определившие принципы и характер государственной деятельности не только первого Великого хана монголов, но и его потомков.
Некоторые из этих яс имеют прямое отношение к одному из важнейших вопросов, обсуждавшихся на Великом хуралтае 1218 г., — вопросу о престолонаследии.
Его неожиданно для всех подняла одна из жен Чингисхана, Есуй-хатан, которая сначала напомнила Чингисхану о том, что «закон одинаковый дан всем, кто является в мир, чтобы жить. Он в том, что настанет пора уходить»[749], а затем прямо спросила его о престолонаследнике:
«Так чьими подхвачено будет руками
И славы твоей и всесилия знамя?
Имеешь ты, хан, четырех сыновей —
Кому из них править по воле твоей?
И дети, и младшие братья, и жены,
И слуги —
Ждут: молви нам слово закона»[750].
Прежде чем объявить о своем решении, Чингисхан предоставил возможность высказаться по этому вопросу сыновьям. И тут наружу выплеснулся, очевидно, копившийся многие годы взаимный антагонизм двух старших сыновей, Джучи и Чагатая[751]. Последний назвал старшего брата «мэргэдским ублюдком», намекая на тот факт, что их мать, Бортэ, была пленена мэргэдами и якобы возвратилась оттуда беременной. Последовавшая за тем словесная перепалка братьев едва не закончилась потасовкой…
По свидетельству Рашида ад-Дина, Чингисхан и прежде «колебался относительно передачи престола и ханства». А после того, как на Великом хуралтае 1218 г. взаимный антагонизм двух старших сыновей, Джучи и Чагатая, обострился, Чингисхан понял, что они не годятся «для трона, для управления государством и войском», ему предстояло выбрать своего преемника из двух других (младших) сыновей — Угэдэя[752] и Тулуя[753].
В конце концов предпочтение было отдано Угэдэю:
«Дело престола и царства — дело трудное, пусть им ведает Угэдэй, а всем, что составляет (коренной, родовой. — А. М.) юрт, дом, имущество, казну и войско, которые я собрал, — пусть ведает Тулуй»[754].
В этой связи монгольский правовед Н. Ням-Осор предположил, что Чингисхан, не встав на сторону ни одного из старших сыновей, Джучи и Чагатая, и предпочтя им сына Угэдэя, руководствовался собственной