Было 9.30 утра, а на Восточном побережье полдень. Я узнал номер и позвонил. Женский голос. Нет, очень жаль, но Мэри Эванс скончалась. Недавно скончалась. Мою собеседницу зовут Шейла Маккоркл, они из той же церкви, что и мисс Эванс, — католической церкви, столпом которой в последнее время была Мэри. Миссис Маккоркл помогает приводить дом в порядок, и надо же, в нем так много старых вещей! Я говорю, что звоню из Лондона, из Англии, и это производит на нее впечатление. Я спрашиваю, распорядилась ли она имуществом мисс Эванс? Нет, пока нет. А в чем дело? Говорю, что я юрист семьи Брейсгедл и хотел бы осмотреть дом мисс Эванс на предмет того, нет ли каких-либо сохранившихся до наших дней важных памятных вещей. Возможно ли это? Возможно, отвечает она, сообщает мне свой домашний номер, и я договариваюсь о визите на завтра.
Надо полагать, это безумие — рассчитывать, будто такой дальний забег может что-то дать. Но, как говорил великий Ларошфуко, бывают ситуации столь отчаянные, что нужно отчасти сойти с ума, чтобы выбраться из них живым. Я позвонил Крозетти и велел ему быть готовым вылететь в Лондон по моему звонку, потому что у меня есть ниточка, ведущая в Штаты, куда я и направляюсь, и, если дело выгорит, мне понадобится свой человек в Англии. Последовала короткая пауза. Может, ему лучше остаться с Амалией? Я ответил, что у нас есть единственный шанс добраться до Объекта и, следовательно, это гораздо важнее для возвращения детей, чем сидеть в Цюрихе и утешать мою жену. Мы договорились, я отключился и позвонил нашему пилоту.
В шесть следующего утра я летел над Атлантикой. Ветер был попутный, и в семь с минутами мы сели в аэропорту Балтимор-Вашингтон. Три часа спустя нанятый мной «линкольн» остановился перед скромным белым каркасным домом под дубами и кизиловыми деревьями в Ньютоне, Мэриленд. Миссис Маккоркл оказалась дородной леди с простодушным открытым лицом, лет пятидесяти, в рабочей одежде, фартуке и перчатках. Внутри дома ощущалась атмосфера долгой жизни, перечеркнутой смертью. Повсюду стояли картонные коробки, и миссис Маккоркл героически пыталась отделить то, что годилось на продажу, от мусора. Мисс Эванс была, сказала она мне, старой девой (она использовала именно это слово, ныне редко употребляемое). Печальная история: когда-то у нее был жених, и он не вернулся с войны, а ее отец слишком долго жил, она заботилась о нем, да так и не вышла замуж, бедняжка. Да, по матери она Брейсгедл, католичка, конечно, из старинной семьи. Она рассказывала, что они перебрались в Америку в тысяча шестьсот семьдесят девятом на одном из католических кораблей лорда Балтимора. Она, похоже, считала, что вообще ничего не надо выбрасывать — вы только гляньте сюда! Словно все так и лежало тут с тысяча шестьсот восьмидесятого года! Чувствуйте себя свободно, смотрите, что хотите. Вон там рядом с камином — эти вещи, мне кажется, можно продать. По завещанию мисс Эванс все оставила церкви Святого Томаса, вот почему я здесь.
Сначала я проглядел коробку с книгами. Старая Дуэйская Библия:[95] ветхая кожа, внутри генеалогическое древо, восходящее к Роуз Брейсгедл, первой эмигрантке. Очевидно, Роуз вышла замуж уже в Америке, ее сыновья и дочери имели свои семьи, и исходная фамилия исчезла из регистрационных книг, но не из памяти, поскольку многие, отраженные на генеалогическом древе, носили родовое имя: Ричард Брейсгедл Клемент, Анна Брейсгедл Керри…
Я отложил старинную Библию в сторону и вновь зарылся в коробку.
Книга ин-кварто. Некогда рыжеватая телячья кожа почернела от времени, обложки и форзацы покрылись бурыми пятнами и вспучились от сырости, но все страницы на месте, переплет цел, и на переднем форзаце выцветшими коричневыми чернилами написано знакомым почерком: «Ричард Брейсгедл». Издание тысяча пятьсот девяносто восьмого года, отметил я, взглянув на первую страницу. Книга Бытия помечена крошечными отверстиями. На заднем форзаце той же рукой неровно нацарапаны четырнадцать строчек.
Я резко захлопнул книгу. Миссис Маккоркл оторвалась от своей разборки и спросила, нашел ли я то, что искал.
— Нашел. Вы знаете, что это такое?
— Вроде бы Библия.
— Да. Женевская Библия, тысяча пятьсот девяносто восьмого года. Она принадлежала Ричарду Брейсгедлу, предку вашей подруги.
— Правда? Она ценная?
— Ну да. Полагаю, за нее можно было бы выручить две с половиной тысячи долларов, если бы не повреждения. Не самый лучший экземпляр, и, конечно, именно это издание использовали практически все грамотные люди в Англии на протяжении около восьмидесяти лет, поэтому их не так уж мало.
— Господи! Два с половиной тысячи долларов! Прямо как в «Антикварных гастролях»![96]
— Почти. Я готов прямо сейчас выписать вам чек на две тысячи пятьсот долларов. Это существенно больше того, что вы получите у книготорговца.
— Очень великодушно с вашей стороны, мистер Мишкин. Могу я вас угостить чем-нибудь?
Мы оба лучились улыбками.
— Извините, нет. Однако есть еще одна вещь, которую я ищу. О ней упоминается в старых семейных бумагах. Что-то вроде геодезического прибора, сделанного из меди?
— Геодезического прибора? Вы имеете в виду штуки на треногах и с маленьким телескопом?
— Не обязательно. Этот, возможно, портативный, с ярд или чуть длиннее, несколько дюймов в поперечнике, типа большой линейки…
— Вы не это имеете в виду? — указала она.
Изобретение Ричарда Брейсгедла висело над каминной полкой. Оно мягко поблескивало, отполированное руками поколений его потомков по женской линии, целехонькое и готовое к употреблению.
А может быть, изготовленное умелыми руками выдающихся жуликов. И снова меня поразила сложность и изобретательность интриги. Была ли в нее вовлечена и мисс Эванс? Нашли ли они настоящего потомка Ричарда Брейсгедла или начали со старой леди, построив это мошенничество вокруг антикварного прибора и древней Библии, а потом уж «состряпали» подходящего предка? Даже такой мастер лжи, как я, не мог не восхититься точными, как часовой механизм, деталями дела.
В аэропорту Балтимор — Вашингтон я пошел в один из залов, предназначенных для состоятельных путешественников, и позвонил Крозетти в Цюрих. Рассказал о том, что только что купил, а потом с помощью компьютера отсканировал и послал ему по электронной почте строчки с форзаца Библии Брейсгедла. Он сказал, что пропустит их через ключ и решающую программу, а затем отправит результат мне. Я выпил кофе и слегка закусил, убив около часа. Потом он позвонил мне, и новости оказались не самые лучшие. Посланный мною текст не удалось взломать с помощью тех средств, что он применил в работе над шифрованными письмами.
— Зачем ему это понадобилось? — спросил я Крозетти. — У него уже имелся шифр, который невозможно взломать. Зачем что-то менять?
— Не знаю. Может, паранойя? Он имел дело с враждующими партиями Данбертона и Рочестера, и обе партии хотели заполучить то, что у него было, и обе располагали библейским шифром. Может, он хотел что-то утаить? Или уже плохо соображал.
О да, это я мог понять.
— Значит, здесь другая «решетка»?
— Не обязательно. Думаю, это бегущий ключ, базирующийся на каком-то другом тексте.
— Каком тексте? Библейском?
— Мне так не кажется. Помните, в последнем шифрованном письме он обсуждает с Шекспиром, куда спрятать пьесу, и объясняет, как работает ключ? А Шекспир говорит, что использует для этой цели собственные творения.
Я помнил, но смутно, поэтому спросил:
— Выходит, мы должны обработать все пьесы Шекспира? На это уйдет вечность.
— Вовсе нет. Вспомните, полное издание пьес появилось лишь в тысяча шестьсот двадцать третьем году. Вряд ли Брейсгедл захотел бы взять пьесу из другого издания, где много неточностей. Он разбирался в таких вещах.
— И что из этого следует?
— Ну, четырнадцать строчек шифрованного текста. Может, это сонет? Сонеты были опубликованы в шестьсот девятом.
— Так проверьте их.
— Да, босс. Но если это тоже не сработает, вам нужно повидаться с Климом и моей мамой.
— Зачем?
— Потому что Клим — единственный известный мне специалист по криптографии. Если это бегущий ключ из другого текста, потребуется гораздо более сложный анализ. Это не невозможное дело — для Клима, способного использовать сеть из множества компьютеров, — но и не тривиальное. Я не справлюсь, а он сумеет. Ну, и моя мама там будет.
— Она тоже специалист по криптографии?
— Нет, но она по-настоящему умная женщина и за двадцать минут может разгадать любой кроссворд из «Санди таймс». Я позвоню ей и предупрежу, что вы приедете.
Итак, снова на самолет, по пути предупредив Омара о приезде. Он встретил меня и ужасно расстроился, когда я рассказал о детях, самые натуральные слезы брызнули из его глаз — в отличие от меня, несчастного папаши. Даже служащие сговорились стыдить меня; эта позорная мысль точила меня, пока мы ехали по забитой машинами дороге. Хорошо хоть, путь был недолгий.
Добравшись до маленького дома Крозетти, я сразу же заметил: тут что-то не так. Припаркованный перед ним грязный грузовик одним колесом взобрался на обочину, передняя дверь бунгало распахнута, хотя погода стояла прохладная. Я велел Омару немного проехать по улице и ждать в машине с сотовым телефоном наготове, а сам решил обойти дом. Омар возражал, считая, что мы должны пойти вместе и с оружием, но я отверг его предложение. Мне уже неоднократно приходило на ум, что я не раз подвергал опасности его жизнь, и мне была невыносима мысль о том, что я сделаю это снова. Если здесь и в самом деле опасно, думал я, пусть на риск пойдет человек менее достойный, а случится худшее — что ж, так тому и быть. Я как будто жаждал пострадать.
Итак, я крался по проулку сбоку от дома, низко пригнувшись и заглядывая во все окна по очереди. В гостиной никого. В ванной стекло было матовое. Впереди располагался крошечный дворик: два фиговых дерева, обернутых мешковиной, маленькая коричневая лужайка и дремлющая по случаю зимы клумба с бетонной статуей Святой Девы в центре. Со двора я заглянул на кухню: да, вот оно. Миссис Крозетти и Клим сидели в креслах у стола, и рты у них были заклеены липкой лентой. Там же, спиной к окну, стоял крупный коротко остриженный мужчина с большим никелированным револьвером