«Гармонические поля» – громадное сооружение с сотнями разных музыкальных инструментов. Внешне оно не производит особого впечатления – нечто вроде индустриального пейзажа с тросами, шарами и помостами, в беспорядке расставленными на земле. Автор настаивает, что посетители должны не фотографировать, а сосредоточиться на звуках. Я лавировал между рядами вертикальных бамбуковых шестов, которые свистели, как накурившаяся опиума оркестровая группа свирелей. Звук извлекался из них так же, как из флейты; когда поток воздуха рассекается о грани прорезей в дереве, столб воздуха внутри бамбука начинает резонировать. Я прошел вдоль троса, похожего на навесную переправу, и заглянул в барабан, висящий посередине. Барабан усиливал вибрации троса, издавая звук чуть выше до третьей октавы, ноты в середине гитарного диапазона. Но гудение не было постоянным; оно то затихало, то усиливалось, словно кто-то мокрым пальцем водил по краю большого бокала для вина.
Больше всего мне понравился один простой и непритязательный инструмент. Между двумя треногами были натянуты пластиковые ленты, словно веревки для сушки белья. Когда я впервые приблизился к этой конструкции, то поднял голову, чтобы рассмотреть летящий в небе вертолет, но потом понял, что характерное тарахтенье издают сами полоски, которые вели себя как гигантская Эолова арфа.
Когда на пути ветра попадается трос, воздух выше и ниже его должен ускориться, чтобы обогнуть его. Позади троса возникает разряжение, которое попеременно заполняется потоками воздуха сверху и снизу. Прерывистый воздушный поток заставляет трос вибрировать, издавая звук[388]. Это же явление, но большего масштаба наблюдается, когда ветер обдувает острова (рис. 8.7). Для Эоловой арфы и частота, и громкость звука зависят от скорости ветра, поэтому тональность звука все время меняется.
Рис. 8.7. Спутниковые фотографии облаков, иллюстрирующие воздушные потоки вокруг острова Александра Селькирка в Чили. (Остров находится в левом верхнем углу снимка. Вихри позади него – это пульсирующие вихревые следы, визуальная демонстрация турбулентности.) © NASA Goddard Photo and Video photo stream
Однажды я выступал в роли ведущего в радиопередаче под названием «Зеленые уши» о звуках сада, и оказалось, что все, у кого я брал интервью, не любят китайские колокольчики. Для этих садовников некоторые части «Гармонических полей» показались бы адом китайских колокольчиков – лес из глокеншпилей с маниакальной настойчивостью звенел под ударами деревянных молоточков, приводимых в действие непрерывно вращавшимися турбинами. Пьер Соважо рассматривает свою работу как музыкальную композицию, «симфонический марш для 1000 эоловых инструментов и перемещающейся аудитории»[389]. Поэтому духовые инструменты тщательно настраивают на определенные ноты, которые объединяются для получения либо приятной гармонии, либо режущего слух диссонанса, как от роя насекомых.
Консонанс и диссонанс составляют основу музыки, поэтому они занимают центральное место в спорах о причине появления у человека любви к музыке. Томас Фриц из Института когнитивных и неврологических наук имени Макса Планка в Лейпциге решил выяснить, как люди, незнакомые с европейской музыкой, реагируют на консонанс и диссонанс; он отправился в экспедицию в Африку, в Камерун, чтобы провести эксперименты с представителями племени мафа. Мафа живут на крайнем севере горной местности под названием Мандара. В самых отдаленных деревнях там нет электричества, и люди находятся в культурной изоляции из-за инфекционных заболеваний, таких как малярия. В ритуалах мафа используются звуки, и Томас однажды мне их продемонстрировал. Они похожи на нестройный хор старых клаксонов – эту музыку издают флейты, в которые дуют изо всех сил. Томас сравнивал реакцию африканцев и европейцев на произведения разного музыкального стиля, от рок-н-ролла до ритуальных звуков мафа, в том числе на вариации каждой пьесы после электронной обработки, которая вносила сильный диссонанс. Обе группы отдавали предпочтение оригинальным произведениям, а не обработанным версиям.
С точки зрения европейца, все просто. Диссонирующие звуки кажутся нам неприятными, потому что такое предпочтение «встроено» в наш мозг, поэтому оно лежит в основе музыкальных произведений. Но, как отметили многие ученые, в древности многие культуры предпочитали диссонанс. Однажды я брал интервью для радиопрограммы BBC у Десиславы Стефановой, руководителя Лондонского болгарского хора. Вместе с коллегами она продемонстрировала мне технику «колокольного звона». Они пели две ноты, создававшие самый сильный диссонанс, какой мне только приходилось слышать. Анализ звука показал, что эти ноты попадают в одну критическую полосу внутреннего уха, а их частоты разнесены так, чтобы максимально усилить диссонанс. Но певцы не переходили от диссонанса к консонансу, а оставили его парить в воздухе. Они наслаждались диссонансом и не чувствовали необходимости в его устранении.
Изучив имеющиеся данные, я пришел к выводу, что людям изначально нравится консонанс и не нравится диссонанс, но это предпочтение может быть изменено музыкой, которую мы слышим на протяжении жизни начиная с третьего триместра в утробе матери. Какие эволюционные факторы могли сформировать это предпочтение? В последнее время самые разные особенности человека все чаще приписывают эволюции, описывая события прошедших эпох с точностью, которую наука считает невозможной. Согласно одной из теорий, наши предпочтения представляют собой побочный продукт обучения, когда слуховой аппарат приспосабливался понимать речь в шумных местах[390]. Речь и пение тесно связаны – мы в буквальном смысле поем гласные звуки во время разговора. Эта теория также согласуется со взглядами психолога Стивена Пинкера. Известно его определение музыки как «слухового чизкейка», чего-то приятного, но не обладающего адаптивной функцией, конечного продукта других эволюционных вызовов, таких как обучение языку.
Мне трудно поверить, что музыка не служит эволюционным целям. Чарльз Дарвин полагал, что музыка была проявлением сексуальности, эквивалентом криков ухаживания у животных, например австралийского лирохвоста. Самец лирохвоста строит в джунглях сцену, с которой исполняет удивительную песню, в которой объединяется все, что он слышал. Он передразнивает крики двух десятков других видов птиц, в том числе птицы-бича и кукабарры, и даже щелчки затвора фотоаппарата, автомобильные гудки и тарахтенье бензопилы лесорубов. Музыка часто имеет отношение к любви и сексу, но не ограничивается этой областью и переходит в абстрактное искусство, не связанное с воспроизведением. Когда я присутствовал на исполнении пьесы Джона Кейджа «4′33″», то испытал чувство единения с остальной аудиторией. Робин Данбар из Оксфордского университета считает, что исполнение музыки играет важную роль в формировании социальных связей и способности к совместным действиям – и это одна из причин нашего эволюционного успеха[391]. Музыка также важна для формирования связей между родителями и детьми – от колыбельных до акцентированной материнской речи (сюсюканья), которая помогает младенцам научиться говорить.
Каковы бы ни были истоки нашей любви к музыке, она оказывает на нас сильное влияние. Она активирует большее количество участков мозга, чем любой другой из известных стимулов. Музыка, которая нам нравится, возбуждает центры удовольствия, вырабатывающие химический медиатор дофамин. Подобная реакция наблюдается при других доставляющих удовольствие занятиях, таких как секс, еда и прием наркотиков. А как реагирует мой мозг на звон Биг-Бена? Нейробиологи подробно не изучали нашу реакцию на колокольный звон и другие звуковые знаки. Но с учетом эмоциональной связи с природными звуками и другими знакомыми шумами я вполне допускаю существование нейрохимической связи между звуковыми знаками и удовольствием даже для несколько диссонирующего тона Биг-Бена.
Такие важные и влиятельные институты, как муниципалитеты, церкви и монастыри, используют колокола для указания времени как сигнал начала богослужений, а также отмечают ими важные исторические события. Колокола могут предупреждать об опасности, призывать к оружию, звучать в честь военных побед, крещений, свадеб и похорон. Ален Корбен, изучавший роль колоколов в сельской Франции в XIX в., приводит убедительные аргументы в пользу того, что звуковой отпечаток «метил» территорию общины как в социальном, так и в административном плане. Колокола сигнализировали об окончании рабочего дня, и жители должны были оставаться в пределах слышимости[392].
Церковные колокола можно услышать в любом уголке мира, однако в большинстве случаев они просто звонят – отверстие колокола обращено вниз, а язык раскачивается и ударяется о стенки изнутри. Звонари используют разные методы, чтобы создать типично английский звук, или перезвон, который возник в XVI в. и который можно услышать каждые выходные в церквях всей страны. При перезвоне несколько колоколов создают определенный ритм, который можно назвать предшественником минималистских произведений Стива Райха или Филипа Гласса.
Мне всегда хотелось узнать побольше о перезвоне, поэтому одним осенним днем, за пару месяцев до экскурсии на Биг-Бен, я направился к церкви неподалеку от дома. Это деревенская церковь в готическом стиле, которую посещают прихожане одного из пригородов Манчестера. Не обращая внимания на прилавок с джемом и пирожными перед входом и выставку свадебных фотографий в нефе, я поднялся по очень узкой винтовой лестнице, нырнул в низкую дверь и вошел в комнату звонаря. Из отверстий в потолке свисали толстые веревки, каждая со специальной шерстяной петлей. Пол, один из штатных звонарей церкви, подробно рассказал мне о перезвоне. Другой штатный звонарь, увлеченный парень по имени Джон, показал настольную модель колокольни. Кроме того, с помощью веб-камеры я мог видеть, что происходит на колокольне.