За ланчем мы долго обсуждали достоинства разных типов воздушных шаров – этим и объясняется попытка использовать симпатичного червяка. Но после первого опыта мы вернулись к обычным круглым шарам, поскольку их более короткий и резкий хлопок лучше выявляет окружающую акустику. Давиде объяснил мне, что его цель заключается в установлении связи с окружающим пространством. «Удивительно наблюдать, как вроде бы одинаковый жест или звук по-разному воспринимается в зависимости от местоположения слушателя и его эмоционального состояния»[400].
Давиде использует воздушные шарики, чтобы помочь людям лучше понимать свое окружение, тренирует их чувствительность к звуку. Видеозаписи этих прогулок демонстрируют, что люди сначала пугались громких хлопков и морщились – даже те, кто втыкал иглу в шарик и знал, что он должен лопнуть. Затем люди улыбались, смеялись или удивленно прислушивались к необычному эху, которое они сами вызвали; Давиде рассматривает эти реакции как «потребность внешнего проявления чувств». На одной видеозаписи молодая женщина восклицает: «Bellissimo!»[401] – и начинает оглядываться, пытаясь понять, откуда идет звук. Эти реакции позволяют понять, как устроен наш слух. Сначала испуг – бессознательный рефлекс, предназначенный для того, чтобы избежать травмы. Люди моргают, защищая глаза, и напрягают мышцы, опасаясь физического воздействия. Этот рефлекс очень быстрый, проходящий по короткому нейронному проводящему пути всего за 10–150 миллисекунд. Медленная вторичная реакция, например смех, наступает после того, как у мозга появляется возможность оценить ситуацию и понять, что опасности нет.
У Давиде есть замечательная идея акустического подарка: «Обычно я отправляю приглашение человеку, которого считаю близким другом, и мы вместе слушаем место, имеющее для меня особенное значение». Нас с Давиде нельзя назвать близкими друзьями, но во время прогулки по Манчестеру мы посетили одно место, которое я мог бы назвать своим подарком ему, – причал Кастлфилд, построенный в 1765 г. в конце Бриджуотерского канала. Считается, что это первый канал, проложенный в Англии, и он предназначался для доставки угля в Манчестер в первые годы промышленной революции. Через канал перекинут железнодорожный мост XIX в., образующий высокую и узкую арку с необыкновенно долгим эхом. Мы стояли в этой кирпичной арке, хлопали в ладоши и кричали, очарованные неумолкающим звуком. Время реверберации в этом узком пространстве гораздо больше, чем в концертном зале.
Несмотря на красивый звон, колокола являются источником многочисленных жалоб на шум. Один из таких примеров – церковь Всех Святых в английской деревне Рингтон. Квадратная колокольня церкви, построенной в конце XV в., вмещает десять колоколов. На протяжении ста лет они звонили каждые четверть часа, днем и ночью, но весной 2012 г. колокола умолкли – местные власти официально объявили их источником шума. К счастью, удалось достигнуть компромисса – ночью колокола звонят лишь каждый час[402].
Местоположение произведений звукового искусства тоже следует выбирать очень тщательно, чтобы они не стали источником аналогичных жалоб. Я обсуждал эту проблему с Энгусом Карлайлом, специалистом по саунд-арту из лондонского Университета искусств. Он предположил: «Похоже, мы очень терпимы к явному визуальному уродству искусственной среды. Мы также терпимы к смешению архитектурных стилей… Но я подозреваю, что мы с меньшей симпатией отнесемся к такой же плотности креативных звуковых интервенций»[403].
Киномонтажер Энтони Гиббс в телефонном разговоре со мной высказал похожую мысль. Я позвонил ему потому, что он является автором одного из немногих учебников по саунд-арту. Он утверждал, что акустический эквивалент крупного произведения изобразительного искусства должен делать такое же смелое акустическое заявление – другими словами, быть громким. «Мы как публика, как культура, не любим громких звуков… – объяснял он. – Очень трудно убедить людей, что они должны уважать шум как искусство»[404]. Например, если людям не нравится вид такого монументального произведения изобразительного искусства, как 120-метровая Дублинская игла, то они могут просто на нее не смотреть. А чтобы отгородиться от саунд-арта, нужны затычки в ушах.
Жаль, что у нас довольно мало общественного звукового искусства, поскольку многие самые известные в мире достопримечательности – это скульптуры: статуя Свободы в Нью-Йорке, Большой сфинкс, охраняющий пирамиды в Гизе, статуя Христа над Рио-де-Жанейро. В последние десятилетия власти обратились к общественному искусству как к способу сплочения сообществ, привлечения туристов и как к символу возрождения. В результате появились такие замечательные работы, как «Ангел Севера» Энтони Гормли. Эта огромная ржавая фигура с размахом крыльев больше, чем у реактивного лайнера, возвышается над английским городом Гейтсхедом. Могут ли скульпторы создавать звуковые эквиваленты этой гигантской работы – общественное звуковое искусство? Нечто такое, что будет соперничать с Биг-Беном в качестве звуковой визитной карточки города? Энгус Карлайл не видит причин, почему звуковое искусство не может создать «символическую связь между местом и звуком», однако он считает, что звуковое искусство еще не вышло из младенческого возраста и должно укрепить свой авторитет, прежде чем привлечь внимание муниципальных властей[405].
Но встретит ли звуковое искусство более благожелательный прием, если вместо громкого звука оно предложит нечто более мелодичное? У города Ланкастер в Калифорнии находится звуковая достопримечательность, воспроизводящая увертюру к опере Россини «Вильгельм Телль». Как это ни странно, там не используется электроника. Это музыкальная дорога. Мелодия создается вибрацией колес. Сооружение напоминает предохранительную полосу, ребристую поверхность у края дороги, гул от которой предупреждает водителей об опасности. Музыкальная дорога использует канавки, прорезанные в асфальте, а не выступающие ребра, но способ извлечения звука тот же самый. Высота звука зависит от скорости движения автомобиля и расстояния между канавками – чем меньше расстояние, тем выше нота. Дорога вблизи Ланкастера облагораживает предохранительную полосу, меняя расстояние между канавками таким образом, чтобы создать музыку[406].
Канавки были прорезаны в качестве рекламы – возможно, как подражание десятку музыкальных дорог в Корее и Японии или «Асфальтофону», созданному датчанами в 1990-х гг. Я решил посетить Ланкастер, чтобы самому услышать эту музыкальную дорогу.
В субботу днем, в июне, через полгода после экспериментов с воздушными шарами в Манчестере, я свернул с шоссе № 14 на шоссе G, ничем не примечательную дорогу в нескольких милях от города. Через несколько миль дорожный указатель рядом с деревьями сообщил: «Музыкальная дорога города Ланкастера. Полоса». Как только шины моего автомобиля издали первые несколько нот, я улыбнулся этой удивительно глупой затее. Каждый раз, когда шина попадает в канавку на дороге, короткая вибрация передается от шины на подвеску, а затем на раму автомобиля. Внутри вы слышите звук, излучаемый обшивкой салона. Дорога воспроизводит восемь тактов из увертюры «Вильгельма Телля». «Марш швейцарских солдат» представляет собой энергичный галоп, и дорога исполняет первую фразу основной мелодии.
Я развернулся и поехал назад, чтобы повторить попытку. В течение следующего часа я несколько раз проехал по канавкам, устанавливая микрофон в разных местах. Лучшая запись получилась в бардачке. Там микрофон оказался в непосредственной близости от обшивки салона, что увеличивало громкость звука и защищало от высокочастотного шума ветра. Для поддержания постоянной скорости очень пригодился круиз-контроль, следивший, чтобы я не замедлялся и не ускорялся, проезжая музыкальный участок.
Вибрирующие шины и корпус автомобиля излучали звук не только внутрь, но и наружу. Даже на обычной дороге, без канавок, трение шин об асфальт вызывает шум, и инженеры изо всех сил стараются снизить его громкость. Когда я стоял на обочине, то отчетливо слышал мелодию, которую исполняли проезжавшие мимо автомобили; удовольствие мне также доставляли улыбки на лицах водителей и звук убегающих от меня нот. Я стоял у начала канавок, и, когда машина начинала мелодию и исчезала вдали, звучание первой ноты понижалось на три полутона. Это эффект Доплера, хорошо заметный у звуков полицейской сирены и гудка скоростного поезда. Когда машины проносились мимо меня, звуковые волны растягивались и тональность звука понижалась. Я хотел записать как можно больше образцов, особенно когда по музыкальной дороге с разной скоростью ехали два автомобиля, потому что результатом стала бы смесь разных частот. Однако ветер буквально сбивал с ног и создавал слишком сильный шум в микрофоне, чтобы получить качественную запись.
Я проигрывал звук музыкальной дороги разным людям, и многие не могли узнать мелодию, хотя это было популярное классическое произведение, основная музыкальная тема фильма «Одинокий рейнджер» (The Lone Ranger). Проблема в том, что ноты, как правило, звучали на другой частоте. Как объяснил в своем юмористическом блоге физик Дэвид Симмонс-Даффин, проектировщики испортили музыку, неправильно выбрав расстояние между канавками[407]. Для самой низкой ноты, с которой начинается мелодия, расстояние между передними кромками соседних канавок должно составлять около 12 сантиметров, как показано на рис. 8.10[408].
Рис. 8.10. Канавки на музыкальной дороге