В июле почтальон принес письмо, судя по штемпелю, отправленное из Бери-Сент-Эдмундса; а судя по толщине конверта, легко можно было догадаться, что там не просто заказ.
«Дорогая мадам!
Вам, возможно, покажется забавным или интересным то, каким образом я узнал о вашем магазине. Кузен моей покойной жены (мне, наверное, следует называть его троюродным братом) благодаря своему второму браку связан родственными узами с одним весьма многообещающим молодым человеком, членом парламента от оппозиции, фракция Longwash Division, который как-то упомянул мне в разговоре, что на приеме у его тети (миссис Вайолет Гамар, с которой сам я лично не знаком) было мимоходом замечено, что в Хардборо наконец-то появится книжный магазин…»
«Что же в этой информации забавного?» – подумала Флоренс. Но решила, что не должна быть столь немилосердной.
«Возможно, еще более забавным покажется Вам то, что я пишу Вам отнюдь не по поводу книг!..»
И далее из письма, написанного на нескольких листах тонкой бумаги, Флоренс стало ясно, что имя его автора – Теодор Гил, что живет он где-то возле Ярмута и является художником-акварелистом, «стойким приверженцем того чудесного стиля, который господствовал на границе веков», а также что он хотел бы организовать в «Старом Доме» – точнее, чтобы ему ее организовали, – небольшую выставку своих работ. При этом он выражал уверенность, что имя миссис Гамар и ее выдающегося племянника послужит для этого вполне достаточной рекомендацией.
Флоренс окинула взглядом полки с книгами, между которыми можно было лишь с трудом отыскать в лучшем случае фут свободной стены. Разумеется, имелся еще пресловутый сарай для разведения устриц, но даже сейчас, в разгар лета, там стояла ужасная сырость. Флоренс сунула письмо в один из ящиков, где уже лежало несколько других писем примерно того же содержания. Для многих представителей верхушки среднего класса Восточного Саффолка так называемый кризис среднего возраста выразился в том, что они взяли в руки кисти и акварельные краски и принялись писать пейзажи. На это можно было бы не обращать особого внимания, если бы их пейзажи были никуда не годными, но дело в том, что почти все они писали очень даже неплохо. Вот только их картины были удивительно похожи одна на другую. Заключенные в рамы, эти картины вывешивались в гостиных, где за окнами простирался совсем иной пейзаж – пустынный, неприбранный, невыразительный, сливающийся на горизонте с бесцветным прозрачным небом.
Кризис среднего возраста сопровождался у всех этих художников желанием непременно выставиться где-нибудь в более достойном месте, чем крошечный зал приходской церкви, и Флоренс отнесла письмо Теодора Гила к разряду тех посланий, которые она уже не раз получала от «местных авторов». Картины местных акварелистов обычно носили название «Закат над Лейз», а свои «литературные шедевры» местные писатели чаще всего называли «Пешком через Болота» или «На велосипеде через Восточную Англию». Казалось, что еще можно делать с этим на редкость плоским пространством, как не пересекать его пешком или на велосипеде? Короче, Флоренс понятия не имела, куда ей деть всех этих «местных авторов», если они вдруг заявятся сюда, чтобы, как они предлагали ей в письмах, «подписывать для благодарных читателей экземпляры своих книг». Хотя, если убрать из-под лестницы часть книг и поставить там маленький столик… И она живо представила себе, сколь велико будет их разочарование, когда они, сидя за этим столиком, заваленным стопками книг, и держа наготове ручку, будут час за часом тщетно ожидать появления «благодарных читателей», но ни один из них так и не придет. «Знаете, во вторник у нас в Хардборо всегда затишье, мистер… Особенно когда погода стоит хорошая. А понедельник я вам даже и предлагать не стала, потому что по понедельникам у нас и вовсе полная тишина. В среду тоже довольно тихо, хотя по средам у нас бывает рынок. Ну а в четверг мы всегда закрываемся очень рано. Ничего, читатели, конечно же, вскоре появятся и попросят вашу книжку – ведь они, разумеется, о вас слышали, вы же наш, местный, автор. О да, им, безусловно, захочется получить автограф! Не беспокойтесь, они придут – придут пешком через болота, приедут на велосипедах…» Флоренс даже думать не хотелось о том, сколько это принесет страданий и разочарований; но она, по крайней мере, находилась в таком положении, когда могла сама позаботиться о том, чтобы здесь ничего подобного не случилось. Вот почему она так решительно сунула письмо мистера Гила в ящик.
Все это время она была настолько занята, что даже не сразу осознала, что уже наступил сезон отпусков. И догадалась об этом только потому, что стала замечать вывешенные на просушку купальные полотенца, хлопавшие на ветру в окнах каждого дома, стоявшего на морском берегу. Перевозчик несколько раз в день мотался через Лейз туда и обратно, доставляя пассажиров; новое кафе «Фиш-энд-чипс» значительно расширило свое пространство за счет навеса из листов гофрированного железа, принесенных с заброшенного аэродрома. В книжный магазин заглянул Уолли и спросил, не хочет ли Кристина пойти вместе со скаутами в поход. Флоренс даже показалось, что Уолли стал слишком часто болтаться возле магазина, причем явно «выпендриваясь», как выражалась Кристина, которая, впрочем, с достоинством его приглашение отвергла, явно подражая манерам своих старших сестер.
– Между прочим, – сообщила она Флоренс, – этот Уолли за вашей стиральной доской охотится. Она им для выступления какой-то вокально-инструментальной группы нужна. Я сама видела, как он к ней в заднем коридоре принюхивался.
– Ну так пусть он ее и забирает, – сказала Флоренс. – Я все равно с ней толком обращаться не умею. А заодно, если хочет, пусть и каток для белья берет.
«Надо все-таки наконец сходить на пляж, – решила она. – Сегодня как раз четверг, магазин мы закрыли рано, и это просто безобразие – жить так близко от моря и ни разу за целую неделю даже не взглянуть на него». Хотя, если честно, Флоренс больше нравилось гулять по берегу моря зимой. Но на пляж она все-таки спустилась и даже выкупалась, продолжая себя упрекать, и даже немного постояла на солнце, отойдя подальше, на самый конец длинной косы, усыпанной разноцветной галькой. Дети, присев на корточки, выбирали самые красивые камешки и складывали их в игрушечные ведерки; взрослые мужчины резвились как дети, пытаясь кого-то поймать и бросить в море. Купленные ими газеты ветер разнес по всему пляжу. Женщины, в основном матери игравших у воды детишек, прятались от пронзительного ветра в пляжных домиках, веселой группкой стоявших поодаль и отвернутых от холодного дыхания Северного моря. Флоренс прошла по косе еще чуть дальше на север; здесь валялись выброшенные морем на берег всякие малоприятные вещи: кости – то ли людей, то ли животных, – покрытые морской пеной; обломки корабельного мусора, куски плавника. Она заметила также гниющие останки тюленя.
На пляже жители Хардборо бесстрашно смешивались с приезжими. Флоренс заметила, например, управляющего банком, который выглядел каким-то совершенно незнакомым в полосатых купальных трусах; рядом с ним были его жена и старший кассир. Мистер Кибл что-то крикнул Флоренс, и она даже ухитрилась понять – хотя из-за порывов ветра слышала его слова лишь урывками, – что если все время только работать, то совсем отупеешь, и что в этом году у него впервые возникла возможность посетить пляж. Отвечать ему не требовалось, и она пошла дальше, но вскоре услышала еще чей-то знакомый голос, на этот раз доносившийся откуда-то с суши. Оказалось, что это Рэвен, проезжая мимо на своем новом грузовичке, решил остановиться и сообщить ей, что все идет как надо, а на следующей неделе он собирается везти кое-кого из морских скаутов в Лондон на ежегодный праздник. Там они хотят заодно проверить, как продвигается строительство нового Баден-Пауэлл-хауса, а потом – и это было решено единогласно – съездить на вокзал Ливерпуль-стрит[21] и посмотреть, как поезда выныривают из-под земли.
Флоренс еще немного прошла по косе, однако идти становилось все труднее – теперь это напоминало скорее прогулку по вязкому болоту. С каждым шагом ноги Флоренс все глубже проваливались в смесь мокрого песка и гальки; казалось, косе больше не под силу выдерживать даже ее небольшой вес, и теперь она оставляла за собой глубокие следы, которые тут же наполнялись сверкающей на солнце водой. Флоренс, впрочем, находила восхитительным, что может оставить после себя хотя бы такой след. Повернув назад, она снова прошла мимо останков мертвого тюленя, миновала полоску камней, где восемьдесят лет назад один человек якобы нашел огромный кусок янтаря «величиной с собственную голову» – правда, с тех пор никто вообще никакого янтаря там не находил, – и наконец выбралась на заброшенную дорогу, куда отдыхающие обычно ходить не решались. Неровная, плохо утоптанная тропа вела от дороги вверх, на муниципальный луг, на противоположном краю которого несколько человек, в одиночку и парами, возились со своими собаками. Флоренс с удивлением отметила, что знает теперь почти всех этих людей, поскольку все они время от времени заглядывали в ее магазин. Собачники приветливо помахали ей издали, и она двинулась к ним, но, поскольку луг был совсем плоским и переход через него занимал довольно много времени, им пришлось снова призывно махать ей, приберегая приветственные улыбки до самого последнего мгновения. Продолжая одаривать ее улыбками, собачники с удовольствием прервали свои тренировки и принялись наперебой задавать ей один и тот же вопрос: когда же наконец она снова откроет свою библиотеку? Они все так давно этого ждут! Собаки были забыты; их взяли на поводок, и теперь они, презрительно отворачивая морды в сторону, плелись рядом с хозяевами. Флоренс, к своему удивлению, щедро раздавала обещания, хотя и чувствовала себя несколько неуверенно и очень жалела, что не надела туфли, когда вышла на луг, потому что теперь вынуждена была разговаривать с этими людьми босая.