– Пролейся ливень на твою любовь! О, жжет она нещадно! И пусть хоть на одну лишь эту ночь или на ту, что будет завтра, сюда придет Садовник в белом и соберет умершие цветы, моя Кристина.
– Вы язык-то попридержите, мистер Норт, – сказала она.
– Это вас в новой школе таким выражениям учат?
Кристина сильно покраснела, но не смутилась:
– Я пришла не для того, чтоб вы мне тут голову морочили.
А пришла она, потому что ей все еще было немного неловко перед Флоренс. Она даже слегка расстроилась, когда не застала ее. С одной стороны, Кристина хотела немного развеселить и приободрить свою бывшую хозяйку, а с другой – дать ей понять, что она, Кристина, больше уж ни за какие деньги в ее книжный магазин не вернется. Ну и потом, ей не терпелось продемонстрировать Флоренс новый кардиган, купленный на подаренные деньги. Кардиган был с застежкой «под горлышко» – совсем не такой, как те, старомодные.
– Почему ты больше не помогаешь миссис Грин? – спросил Майлоу. – Она по тебе скучает.
– Ну, зато теперь она вас заполучила, не так ли, мистер Норт? Хотя вы то приходите, то уходите…
Кристина явно колебалась: с одной стороны, ни о чем не хотела его расспрашивать, а с другой – оказалась просто не в силах сдерживаться.
– Они говорят, что не позволят ей больше этот магазин держать! – выпалила она.
– Кто «они»?
– Они хотят использовать Старый Дом для чего-то там еще – не знаю уж, что они придумали!
– А ты-то, моя дорогая, почему против?
– Они говорят, что нечего ей так за него цепляться, потому что они все равно ее отсюда прогонят. И это дело будет разбирать суд графства. И ей там придется поклясться, что она будет говорить только правду и ничего, кроме правды.
– Надо надеяться, что до этого не дойдет.
Но Кристине все еще было мало. И, дабы окончательно восстановить свои прежние права, она с хозяйским видом прошлась по магазину, вытирая пыль то тут, то там – ворча, естественно, что тряпка для пыли, как всегда, нуждается в стирке, – и с неким новым узнаванием поглядывая на своих старых знакомцев, стоявших на полках.
– А этому уж вовсе не место рядом со всякой ерундой в бумажных обложках, – сказала она, с трудом поднимая два тома «Краткого оксфордского словаря» и ставя их на нужную полку.
– Никто пока не выразил желания этот словарь купить.
– Ну и что? Это же не какая-нибудь ерунда. Это все-таки важные книги.
Но делать ей в магазине было, собственно, нечего. Теперь там даже под конец дня редко требовалось дополнительно наводить порядок.
– Не понимаю, что плохого в этом магазине, – снова завела светскую беседу Кристина. – Тут, правда, ужасно сыро, и никогда не знаешь, не начнет ли «постукач» безобразничать…
– Ничего плохого в этом магазине, конечно же, нет и быть не может, иначе и меня бы тут не было, – сказал Майлоу.
– И сколько же времени вы, в таком случае, собираетесь здесь оставаться?
– Не знаю. Вполне возможно, у меня просто не хватит сил, чтобы надолго тут задержаться.
– Да сил у вас не хватит, наверно, даже на то, чтобы просто встать и уйти, – заявила Кристина, глядя на сидевшего в кресле Майлоу со странной смесью презрения и восхищения. Вот было бы хорошо, думала она, если бы этому типу выделили кусок земли и велели его обрабатывать – пусть даже там поместилось бы всего две грядки редиски! – А у меня, например, когда я здесь работала, минутки свободной не было, чтобы хоть просто присесть.
– Не сомневаюсь. Тебя ведь следует относить либо к детям, либо к женщинам. А ни дети, ни женщины совершенно не умеют ни расслабляться, ни отдыхать.
– Вы язык-то попридержите, – снова буркнула Кристина.
Глава десятая
Лето в 1960 году выдалось просто чудесное, однако осенние холода наступили слишком рано. Уже в начале октября Рэвен стал всем рассказывать, что скот мерзнет и простужается. По утрам густой белый туман стлался над землей, и коровы скрывались в нем по колено, отчего казалось, будто они плывут над лугом и над туманом, неторопливо поворачивая крупные головы с большими ушами, похожими на приспущенные флаги, в сторону каждого случайного прохожего.
Туман не поднимался раньше полудня, а уже к четырем часам наползал снова. Со стороны мистера Брандиша было бы сущим безумием выйти из дома в такую погоду, и все же он у себя в Холт-хаусе исключительно по собственной инициативе готовился к некоему важному визиту. Действовал он неспешно и в четверть одиннадцатого выглядел настоящим завсегдатаем парижских Больших бульваров: в элегантном пальто с меховым воротником и сером хомбурге[35], тулья которого была, правда, несколько выше, чем предписывала современная мода. В такие холода уроженцы Хардборо обычно до самого носа кутались в теплые шерстяные шарфы, и мистер Брандиш тоже надел такой шарф, а также взял одну из своих многочисленных тростей, поджидавших в холле.
В потоках ползущего тумана виднелись только шляпа мистера Брандиша и три четверти его туловища, но все же можно было заметить, что он часто останавливается, слегка наклоняясь вперед, и жадно хватает ртом воздух, а потом возобновляет свое неторопливое продвижение по улицам Роупуок, Шипуок и Энсон. Люди, следившие за ним из окон домов, сперва решили, что он держит путь либо к доктору, либо, что выглядело еще более тревожным, в церковь, поскольку церковь мистер Брандиш не посещал уже много лет. Впоследствии все сошлись во мнении, что выглядел он очень бледным и был явно чем-то расстроен, а может, просто нездоров; впрочем, он, безусловно, производил впечатление человека абсолютно здравомыслящего и умеющего держать себя в руках.
Но если мистер Брандиш шел не к доктору и не в церковь, то целью его похода могло быть только Имение. Трудно или даже невозможно было представить, что он сумеет подняться на такое высокое крыльцо, однако же он вполне успешно – хоть и не без труда – преодолел все ступеньки и, став наконец видимым во весь рост, нажал кнопку звонка.
Миссис Гамар в этот момент как раз записывала в своем дневнике: «Среда. Погода мерзкая даже для октября. Моя гортензия гибнет от милдью». Услышав звонок, она вскочила, легко прервав начатое занятие, однако не сразу сумела осознать, кто к ней пожаловал. И когда мистер Брандиш уже стоял перед нею, она некоторое время молчала, не веря собственным глазам и испытывая примерно те же чувства, что и остальные жители Хардборо, следившие за продвижением старика от самого Холт-хауса. Молодая местная девица, помогавшая в Имении с уборкой и стиркой и впустившая мистера Брандиша в дом, так и осталась стоять на пороге с раскрытым от изумления ртом, словно увидела ходящее дерево.
Миссис Гамар всегда стремилась завоевать благосклонность этого старого зануды; для нее это означало бы выход в новое измерение, дающее возможность соприкоснуться одновременно и со славным прошлым Саффолка, и с его настоящим, таким молчаливым и настороженным. Но, хоть сама она с первых месяцев жизни в Хардборо постоянно приглашала мистера Брандиша к себе, он на все приглашения неизменно отвечал отказом, ссылаясь на плохое самочувствие. Однако в Холт-хаусе, несомненно, время от времени устраивались небольшие сборища, и прибывшие на эти сборища гости даже оставались там ночевать; это были в основном старинные друзья мистера Брандиша, извлеченные, казалось, из самых укромных уголков Восточной Англии. Это, по всей видимости, были исключительно мужчины; хотя в городе ходили слухи – впрочем, миссис Гамар этим слухам не верила, – что в Холт-хаус была приглашена к чаю миссис Грин, тогда как даже муж миссис Гамар ни разу в число приглашенных не попал. Однако сам генерал Гамар с искренностью и прямотой настоящего мужчины упорно повторял, что старый мистер Брандиш – человек в высшей степени достойный, и миссис Гамар после подобных неуместных высказываний супруга всегда надолго погружалась в скорбное молчание.
И вот мистер Брандиш неожиданно явился к ней сам. И даже не подумал принести извинения по поводу столь неожиданного визита; впрочем, в его времена для визита в одиннадцать утра никаких извинений и не требовалось. Войдя в дом, мистер Брандиш, не пытаясь скрыть собственную слабость и не желая притворяться, будто ему хочется немного задержаться в холле, дабы восхититься его пропорциями, сразу ринулся к лестнице и буквально повис на перилах, пытаясь отдышаться. Трость выпала у него из рук и со стуком покатилась по сверкающему полу.
– Не беспокойтесь. Я потом свою клюку отыщу, – с трудом вымолвил он. – К счастью, мне удалось сохранить почти все физические и умственные способности.
Вышедшая гостю навстречу миссис Гамар сразу решила, что лучше всего провести его прямо в гостиную, широкие французские окна которой смотрели на море, тоже окутанное туманом. Едва они успели усесться, как мистер Брандиш, ни словом более не намекая на плохое самочувствие, сразу перешел к сути своего визита:
– Я пришел, чтобы кое о чем вас спросить. Я понимаю, так делать не принято и это вообще не слишком прилично, но просто не представляю себе, как я мог бы сделать это более приличным образом. Впрочем, если вы не хотите, чтобы я задавал вам какие-то вопросы, то должны сразу же мне об этом сказать. Я мог бы, разумеется, поговорить и с вашим мужем.
Но эту идею миссис Гамар отвергла сразу; она давно привыкла к тому, что для подобных дел ее муж совершенно не пригоден. Между тем ее гость вдруг утратил всю свою решительность и как-то странно притих. Он довольно долго сидел с закрытыми глазами, и лицо его постепенно приобретало странный синевато-серый оттенок, словно выбеленное морем. Затем он вновь ожил и сразу продолжил беседу, заметив мимоходом:
– Странное все-таки это дело – обмороки. Невозможно понять, правильно ты вел себя или неправильно, перед тем, как все для тебя вдруг кончилось. Самого последнего мгновения все равно вспомнить никогда невозможно. – И он громко сказал, обращаясь к хозяйке дома: – Вы бы лучше предложили мне что-нибудь выпить. – А затем почти тем же тоном прибавил, но на этот раз явно обращаясь к самому себе: – Не откажет же мне эта сука в бокале бренди!