– Миранда, не уходи. Давай поговорим.
Ее взгляд умолял остаться.
– Пожалуйста, дай мне пройти.
Я не задавала вопрос. Я требовала исполнения приказа, и это все, что я могла сказать, чтобы не начать ругаться. Правда, затем я произнесла то, что ранило гораздо сильнее своей горькой правдой:
– Моя мать – Эвелин, а не ты.
– Мы хотели признаться! – Она схватила меня за плечи. – Мы так хотели все тебе рассказать, но Билли… Он не хотел, чтобы ты знала.
– Даже не смей обвинять в этом Билли! – Мой голос сорвался на крик.
Мама опустила руки.
– Ты права. Это… это моя ошибка.
Она спрятала лицо в ладонях и расплакалась.
– Сейчас не время для рыданий, – прорычала я, но она заплакала еще сильнее. – Хватит! – закричала я, испугав ее. На несколько мгновений повисло молчание. – Просто хватит, – пробормотала я и прошла мимо нее в сторону двери.
– Куда ты уходишь?
– Не знаю, но я не могу здесь остаться. Не с тобой. Прости, не могу.
Я ушла спокойным шагом, даже не хлопнув дверью. Я не бросила напоследок никаких жестоких слов, хотя хотелось. Я просто ушла из дома.
И хуже всего то, что мама позволила мне уйти.
Глава 17
Я добралась до ближайшего поворота. Как только дом моих родителей скрылся из виду, я остановилась, не в силах ехать дальше. Дом не моих родителей. Дом моих тети и дяди. Я не знала, куда идти. В аэропорт – улететь первым рейсом в Филадельфию? К Восточному побережью, по такому знакомому маршруту? Или поехать на машине, без определенного пункта назначения, просто выбрать магистраль, любую магистраль, и ехать без остановки, пока не доберусь до какого-нибудь места, где почувствую наконец спокойствие? Можно ли исчезнуть, если тебя никогда на самом деле не существовало?
Я не сразу отреагировала на звонок. Какое облегчение, что звонила не мама и не Джей.
– Если не приедешь в ближайшее время, – сказала Шейла, – мне придется заказать третий мартини, и он будет на твоей совести.
– Приеду куда? – Жизнь продолжалась: люди заказывали мартини, устраивали встречи, что казалось мне совершенно невозможным.
– В Вествуд. Пожалуйста, скажи, что ты неподалеку. Ты же знаешь, как я ненавижу пить в одиночестве.
Вествуд. Я заглянула в календарь на телефоне.
– Пьеса Джоани.
Поверить не могу, что забыла о ней! Что бы ни творилось в моей жизни, сегодня состоится первое выступление Джоани, которое либо прославит ее, либо сделает жертвой критиков. Но хуже всего будет, если на нее не обратят внимания.
– Начало через двадцать минут, – сообщила Шейла.
Шейла ждала меня. Джоани тоже. Джоани, которая в школьные времена проводила почти все выходные у нас с ночевкой. Джоани, которая ходила с нами в рестораны и помогала маме взбивать яичный белок, пока он не поднимется. Джоани, которая лежала на моей кровати, пока мы обсуждали мальчиков, наплевав на домашнее задание. Джоани, мой старый друг. Джоани, знающая меня лучше, чем я сама.
– Еду, – отрезала я, заводя двигатель и отъезжая от бордюра.
Шейла поджидала меня снаружи театра «Джеффен», суетливо высматривая мою физиономию, словно беспокоящаяся мамочка.
– Давай, давай. – Она спешно завела меня внутрь.
Мы заняли наши места буквально за пару секунд до того, как погас свет.
Поднялся занавес, и перед зрителями предстала гостиная Прозоровых.
Джоани играла Ирину, самую младшую из сестер. Пока Ольга с Машей проводили время за чтением и работой, Ирина витала в облаках. Джоани, в аккуратном белом платье, рассеянно смотрела на зрителей. Первая реплика из пьесы принадлежала Ольге:
«Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина».
Далее Ольга размышляла о том, как за год они оправились от смерти, которую, казалось бы, невозможно пережить. Они строили планы на будущее, мечтали вернуться в Москву. Я старалась не сводить глаз с Джоани – прекрасной, юной Ирины, единственной счастливой из сестер, – пока она говорила о важности труда. Мысли унесли меня к собственному покойному отцу и моментам, которые могли навести меня на правду.
Когда мама с Билли поругались на мой двенадцатый день рождения, я поначалу решила, что причина ссоры заключалась в моей вечеринке, и я оказалась права. Билли обещал, что придет. Будучи моим отцом, он должен был прийти. Все то время, что он отсутствовал, мама не сердилась. А может, сердилась. Может, она скрывала это от меня, чтобы я не расстраивалась и не догадалась о настоящем положении дел?
Я вспомнила те веселые деньки, когда Билли приводил меня в «Книги Просперо». Мне нравилось представлять, что магазин ждет меня, и он действительно ждал. Даже больше, чем я осознавала.
В заключительной сцене сестры обнимаются и делятся своими несбывшимися мечтами и такими далекими от реальности грезами о Москве. Джоани обняла двух других актрис. Они выглядели, как настоящая семья. Хотя я всегда считала Джоани своей сестрой, у нее были родные сестры – между ними имелась кровная связь, которую мы никогда не познаем, как бы близко мы ни общались. И мама у нее была. Весьма равнодушная, но зато родная.
– Я бы по-другому истолковала концовку, – призналась Шейла, когда актрисы вышли на финальный поклон. – Мне всегда казалось, что у этой пьесы очень грустный конец. В нем искрит решимость, но не надежда. Может, нам нужно, чтобы концовка была обнадеживающей? Может, нам нужно верить, что жизнь все решит сама и сделает правильный выбор?
Я горько засмеялась, и Шейла с подозрением покосилась на меня.
Мы вышли наружу. На улице несколько людей топтались у фонтана, потягивая вино и ожидая встречи с актерами.
– Как ты съездила? – Шейла взяла с подноса бокал вина. Она спросила, не хочу ли я выпить. Я покачала головой.
– Вы знали?
Я внимательно следила за ее безмятежным лицом, чтобы не упустить признаки лжи.
– О чем ты? – удивилась Шейла, всегда готовая посплетничать.
– Вы сказали, что приходили к нам в гости, когда я была маленькой. Помните?
Я сосредоточенно нахмурилась: одна запинка или любой другой признак беспокойства, и я сразу атакую.
Шейла положила руку мне на плечо.
– Миранда, понимаю, для тебя я ужасно старая, но я же не настолько древняя. Конечно, я помню об этом.
– Вы сказали, что мама кормила меня грудью, – продолжила я.
– И?
– Вы в этом уверены?
– Думаю, да, – смутилась она, не очень понимая, к чему я веду.
– Но мама не могла кормить меня грудью.
Шейла скрестила руки, задумавшись над моими словами. Я ждала, что она спросит, почему это так важно, но не хотела раскрывать грязную историю моей семьи и выкладывать в открытую наши тайны, в частности из-за того, что она, будучи писателем, воспримет истину за интересный рассказ, а не жизненную проблему.
Она щелкнула пальцами.
– Знаешь, после Билли я встречалась с одним мужчиной. У его сестры тоже был ребенок. Возможно, это она кормила его грудью.
Мне стоило надавить на Шейлу, чтобы она вновь окунулась в тот вечер в доме моих родителей, стоило помочь ей вспомнить что-нибудь подозрительное: взгляд, который Билли бросил на меня, или какую-нибудь фразу моей мамы. Но я не успела ничего сказать, так как терраса разразилась аплодисментами. Джоани и две киноактрисы, держась за руки, прошли сквозь толпу. Джоани сияла от счастья, блистала. Мне хотелось разделить ее радость, но я не находила сил подавить эмоции. Жаль, что я не могла отвести ее в сторону и рассказать о случившемся. Я не могла испортить ее звездный час.
Шейла поспешила к очереди из желающих поприветствовать Джоани. Моя подруга очень любезно общалась с поклонниками, пожимала им руки и позировала для фотографий. Когда настала очередь Шейлы, та протянула Джоани программку и попросила подписать – «для любимой немолодой дамы».
Джоани едва успела обнять нас, как ее сразу же оторвал пожилой мужчина в строгом костюме, чтобы представить компании других пожилых мужчин в костюмах. Какой-то парень узнал Шейлу и принялся умолять ее выпить с ним. Она спросила, не против ли я, и убежала.
Вскоре ко мне вернулась Джоани, и мы проводили Шейлу взглядом, идущую вместе со своим новым другом по авеню ле Конт.
– Когда мне будет столько же, хочу быть на нее похожей, – мечтательно распела Джоани.
Вряд ли она догадывалась, что муж Шейлы наложил на себя руки и что ее внешняя уверенность была лишь маской, помогающей справиться с горем.
– Ты великолепно отыграла, – улыбнулась я.
– Спасибо! – ответила она специально отрепетированным тоном, а затем от души рассмеялась. – Я так разволновалась, что ничего не запомнила! Но вроде бы реплики не забыла.
– Даже если и забыла, никто не заметил. – Я схватила ее за руку, и она взвизгнула от неожиданности. Мы окинули взглядом террасу. – Рассказывай, кто из них важная шишка.
Джоани прошептала, что мужчина в костюме – известный продюсер, как вдруг кто-то появился за ее спиной и закрыл ей ладонями глаза.
Виновницей сюрприза оказалась крашеная блондинка с тоннами макияжа. Джоани обхватила ее за талию и заверещала от радости.
– Джекс! – Джеки – старшая сестра Джоани. Их мама и еще одна сестра, Дженни, стояли позади. Они прижались друг к другу в тесном семейном объятии, за которым я наблюдала со стороны.
Мама Джоани провела рукой по ее волосам. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз она приходила на спектакль, чтобы поддержать дочь. Она пропустила все ее выступления в школе, все главные роли в крохотном театре на бульваре Санта-Моника. Она продолжала гладить ее волосы, приговаривая «талантливая», «звезда», «знаменитость», «невероятная», «моя дочь». Моя дочь. Мне вдруг захотелось схватить ее за руку, оттащить от Джоани и закричать, что нельзя так просто появляться в жизни человека, когда тот достиг успеха, нужно всегда находиться рядом, с самого начала, но Джоани сияла под похвалой матери. Эти комментарии значили для нее больше, чем лестные отзывы продюсеров и режиссеров, посмотревших спектакль, от которых зависела ее карьера.