– Ты же знаешь своего отца. Достаточно привести ему примеры исторических личностей из приемных семей, и он все поймет.
Элеонора Рузвельт росла с приемными родителями. Нельсон Мандела тоже. Джеральд Форд, Билл Клинтон, Джон Леннон. История часто пронизывала наши с папой разговоры. Перед тем как я пошла в университет, папа напомнил мне о трудовой этике Линкольна. Когда меня впервые бросили, он рассказал мне о том, как Томасу Джефферсону разбили сердце в юности. Но в данном случае никто из этих рок-звезд, первых леди и политзаключенных не сумел бы сгладить мою историю.
– Может, мне напрямую с ним поговорить?
– Да, – согласилась мама. – Хорошая идея.
Мы наблюдали из окна, как папа, прислонив груду древесины к стене, пытался просунуть ключ в замок. Он открыл дверь и исчез внутри дома. Я все сильнее ощущала тяжесть маминой руки на своем плече, но не сбрасывала ее.
Я позволила маме оставить ее там, чувствуя связь между нами. Чувствуя в ней опору.
Глава 22
К моменту, когда я вернулась в Силвер-Лейк, на улице стемнело, а рольставни магазина уже кто-то закрыл, скорее всего Малькольм. Я нащупала включатель и прошлась по светлому, тихому магазину. Моему светлому, тихому магазину. Портрет, который нарисовал Малькольм, стоял на столе с рекомендациями, рядом с моими рекомендациями. Я никогда не выглядела настолько уверенной, как на этом рисунке, выполненном черной ручкой. Я даже не помнила, как выбирала все эти книги. В моей голове играли алкоголь, волнение и влечение к Малькольму, к тому, что зарождалось между нами. Судя по всему, я схватила первые попавшиеся книги, типичные для историка.
Мне всегда казалось, что история США располагается у истоков моей жизни, но по сути являлась обыкновенным увлечением, которым я прикрывалась. Увлечением, которое скрывало мое относительное безразличие к более личной истории, к неизвестному прошлому. Эти книги не отражали меня настоящую. Но теперь я знала, что выбрать.
Я освободила свою сторону стола и убрала книги обратно в разделы истории США и биографии. Я просмотрела стеллажи с художественной литературой, профеминистской литературой, литературой для молодежи и достала оттуда «Джейн Эйр», «Алису в Стране чудес», «Франкенштейна», «Страх полета», «Доводы рассудка», «Гроздья гнева» и «Мост в Терабитию». Покупателям, даже постоянным посетителям, этот список литературы покажется рандомным сочетанием. Но я знала, что этот выбор неслучаен.
И Малькольм знал.
За стойкой я нашла папку с финансовым отчетом за первую половину августа. Представленные там показатели оказались хуже, чем я ожидала. Мы в день продавали столько, сколько должны были продавать за час. Я представила, как Малькольм распечатывает эти бумаги и наблюдает, как числа стабильно уменьшаются. Его, наверное, охватила паника, хоть он и скрывал ото всех свои страхи. Скорее всего, он сомневался в том, что у нас получится спасти магазин, и боялся, что в ближайшем будущем все изменится. Изменится, но необязательно в худшую сторону.
Я оставила для него записку на столе, на которой было написано: «Прости меня».
Утром Малькольм постучал в дверь моей квартиры, держа в руках две чашки кофе. Он протянул одну из них мне, и я пригласила его зайти. Сев на диван, мы медленно потягивали кофе, перекладывая друг на друга ответственность за то, каким будет наш разговор – помиримся ли мы или продолжим ругаться.
Малькольм поставил свою кружку на сундук напротив дивана.
– Знаешь, мы ведь впервые здесь вдвоем. Да и я здесь впервые с тех пор как… – Он сцепил руки в замок и опустил их на колени.
– Это ты его нашел?
Я последовала за его взглядом к половицам у двери.
– Я услышал глухой стук и сразу поднялся.
– Я не знала. – Мне хотелось обнять его, взять за руку, как-нибудь успокоить, но я не была уверена, что он позволит это сделать. Наши взгляды бегали по гостиной. – А я ведь ничего толком и не изменила. Мне кажется, я боялась что-либо менять. Но теперь придется, раз уж я решила остаться.
Малькольм поперхнулся кофе.
– Ты остаешься?
– Не волнуйся, я не собираюсь отбирать у тебя работу.
– Нет, я не к этому.
Он осторожно подвинулся чуть ближе, будто я этого не замечу.
– Я просто не могу уйти.
Я повернулась в его сторону, пока наши ноги не соприкоснулись. Малькольм не потянулся ко мне, но я не сомневалась, что в конечном итоге он проявит инициативу.
– Со временем эта квартира станет твоим домом. – Он провел пальцами по моей щеке, и этот жест был таким восхитительным в своей невинности, таким упоительным в своей нежности.
– Прости меня.
Его лицо оказалось так близко, что мой выдох переплелся с его вдохом.
– И ты меня прости.
Я ждала, что он спросит про Билли, про то, все ли в порядке у меня с моей семьей. Но вместо этого он прижался к моим губам. Он так жадно поцеловал меня, словно хотел наверстать упущенное в ссоре время.
– Я рад, что ты остаешься, – улыбнулся Малькольм.
– Я тоже рада, – ответила я. – Что будем делать с магазином?
– Мы разберемся, – сказал он, и я доверилась этому «мы», доверилась мысли, что мы справимся вместе, что мы попытаемся.
Август бурным водоворотом перетек в сентябрь. Мы с Малькольмом купили еще билетов на матчи «Доджерс». По дороге к стадиону мы гуляли по Эхо-Парку. Малькольм показывал места, где раньше располагались мексиканские пекарни, стены которых когда-то покрывали фрески, но сейчас на них красовались граффити, что Малькольм считал настоящим искусством.
Воскресные пикники семейки Брукс переплюнули барбекю моей юности. Мама подавала домашние маринованные огурцы и варенье к сырной тарелке, а на десерт – мороженое собственного приготовления. Ужин из запеченного лобстера или рыбы сопровождался мамиными рассказами о книгах, которые она прочитала по совету Эвелин, – не только «Страх полета» и «Джейн Эйр», но также произведения Умберто Эко и Милана Кундеры. Папа вспомнил, как однажды Эвелин пригласила к ним домой одного писателя, чье пристрастие к алкоголю было столь же известным, сколь его проза. Этот писатель разбил зеркало, не удержавшись на ногах и свалившись прямо на него. На белой рубашке быстро проступила кровь из ранок в плече, куда впились осколки. Пришлось увезти его в травмпункт, где медсестры активно позировали на совместных фотографиях со звездой. Протрезвев, он заявил папе, что ему в голову пришла идея для следующей книги. Впоследствии этот роман получил Пулитцеровскую премию.
Сентябрьские дни казались длинными и жаркими. Местные жители возвращались из семейных отпусков, с поездок на природу и музыкальных фестивалей. После стольких вечеринок, стольких часов, проведенных с кричащими детьми, люди жаждали получить, наконец, пищу для ума, и в этом им помогал наш сайт с информацией о книжных клубах и программах для постоянных клиентов. Придуманный Малькольмом клуб литературной жизни Лос-Анджелеса попал в список лучших занятий осени, выставленный в местной газете! Правда, после того, как встречи перенесли в бары. Малькольм проводил экскурсии для группы бледных, худощавых парней по барам, где дебоширил Чарльз Буковски, по корейскому кварталу и постоянному прибежищу Рэймонда Чандлера.
Лючия отвечала за наши социальные сети, и вела она их с таким энтузиазмом, что сама себе удивлялась. Она часами складывала книги в эстетичные композиции и вырисовывала идеальные сердечки со стрелой Купидона на пенке своего фирменного капучино. Чарли запланировал на осень несколько книжных ярмарок в зданиях начальных и средних школ города. Я основала клуб любителей истории США, что требовало от меня ровно столько преподавательских навыков, сколько у меня имелось: посетители, сидевшие со мной за мозаичным столиком, были достаточно взрослыми, чтобы понять ценность истории и проследить логическую связь между выбором прошлого и реальностью.
Я поняла, что День труда уже прошел и по всей стране стартовал учебный год, только когда мы с Малькольмом помогали Чарли загрузить в его помятый автомобиль коробки с книжками для ярмарки в начальной школе. Мы помахали ему рукой, как гордые родители, и я вспомнила, что в Филадельфии тоже началась учеба. Я представила, как директор проводит новой учительнице экскурсию по корпусам школы и жалуется на безответственную коллегу, которая в последний момент ушла с работы. Наверняка эта учительница чем-то похожа на меня, только моложе, активнее и с прямыми волосами. Я видела, как Джей, уже опытный преподаватель, помогает ей освоиться на новом месте, объясняет, за какими учениками необходимо следить особенно внимательно, чьих родителей лучше остерегаться и чьих родителей не стоит ждать на родительском собрании. Она будет искренне хохотать над его шутками, а он расскажет, кто ковыряется в носу, кто старается ради каждой оценки, кто бездельничает и кто задирается. Однажды между ними проскользнет искра, и когда-нибудь она перерастет в нечто большее.
Малькольм передал мне часть своих обязанностей, и теперь я закупала историческую литературу, политические книги и книги по социологии. Я также заняла пост главного организатора торжественного вечера. К нам почти каждый день поступали звонки от желающих купить билеты, но мест уже не осталось, а еще с нами связывались из различных торговых точек. Менеджеры рекламировали услуги своих компаний, в которые входили ужин из трех блюд, дегустация вин, мастер-класс по выпечке хлеба, массаж и косметические процедуры, причем совершенно бесплатно. Сами по себе эти подарки не помогали погасить долг, оставшийся даже после выручки за билеты, но мы организовали анонимный аукцион, где люди, по идее, должны были заплатить втридорога. По крайней мере, мы на это надеялись. Наши постоянные клиенты являлись нашим последним шансом.
Несмотря на удивительные истории, которые мама с папой рассказали мне об Эвелин, они так и не приходили в «Книги Просперо». Я приглашала их на литературные вечера, встречи книжных клубов, даже на кружок вязания крючком Лючии. Я предложила папе стать моим советчиком в недавно открывшемся историческом книжном клубе. Хоть он и прислал мне на почту список книг, которые, по его мнению, подошли бы под формат клуба, он не посещал сами встречи. Мама же всегда оказывалась занята – бегала сначала по домам своих клиентов, а потом по антикварным лавкам и магазинам светильников.