В реке, казалось, прибавилось рыбы – уловы у рыбаков были неизменно богатыми, и, хотя из-за этого рыба на новгородском Торгу стала заметно дешевле, торговцы не жаловались: продавать дешевле, но больше всё равно было выгодно.
Урожайный год давал надежду, что, уплатив татарам дань, можно будет не так уж мало оставить и на свои нужды. Это прежде всего радовало русских князей: дань для ненасытных завоевателей они собирали со своих подданных, которые, ежели оставалось мало, отчаянно выказывали недовольство. В Новгороде недовольство всегда могло обернуться очередными бунтарскими призывами с вечевого помоста, а в результате – ссорой князя с боярами и купцами. Ярослав Всеволодович, не раз уже всё это испытавший, всегда старался, чтобы такого не произошло – ему хватало хлопот и без «вечевой бузы», как любители покричать с помоста сами же прозвали свои выходки.
Этот год обещал быть спокойнее предыдущих, и князя это особенно радовало потому, что в его семье готовилось важное событие: свадьба князя Фёдора Ярославича.
Фёдору вот-вот должно было сравняться четырнадцать лет. Хоть и совсем ещё молод, однако женить уже можно. Удалось отыскать и невесту – Ярослав Всеволодович, после нескольких месяцев переговоров, сосватал для сына пятнадцатилетнюю дочку князя Михаила Черниговского, с которым у него не единожды возникали распри, но никогда не бывало серьёзной вражды. Ярослав давно хотел породниться с Михаилом, а тут вот представилась возможность, тем более что и Михаил желал для дочки такого союза.
За неделю до свадьбы к ней всё уж было подготовлено. Новгородцам объявили о предстоящем празднике, и это вызвало настоящее ликование. Как ни своенравны были жители «вольного города», как ни любили при случае повздорить с ими же призванным на княжение Ярославом и покичиться своей вольностью, но юных князей они искренно любили и радовались за князя Фёдора.
Ранним июньским утром, в самый канун сыновней свадьбы, Ярослав, стоя на городской стене, наблюдал, как юные князья, уже одни, без своего наставника, упражняются на берегу реки в боевом искусстве. Мечи у них были вновь деревянные – боевыми боярин Фёдор разрешал упражняться только в его присутствии: как ни искусны в последнее время стали мальчики, острой стали всё равно следует опасаться. Трудно ли, увлёкшись потешным боем, взаправду поранить друг друга?
Двое мальчиков, белокурых, синеглазых, в длинных, за колено, белых рубашках, богато расшитых по подолу и вороту, подпоясанных плетёными кушаками, упражнялись в боевом искусстве не шутя. Они рубились мечами, при этом каждый прикрывался щитом. Учебные мечи были теперь размером с настоящее, взрослое оружие.
Четырнадцатилетний Фёдор, сильно подросший, гибкий и ловкий, отчаянно наступал на брата. Но и Александр не желал уступать. В искусстве владения мечом они примерно равны, на стороне Фёдора оставалось только небольшое преимущество в росте – он пока что был выше младшего брата.
– Так ты меня не одолеешь! – задорно кричал Александр. – Что? Думал снизу поддеть? А! А вот так?!
– А так вот?! – ярился Фёдор. – Что? Отступаешь?
– Не всяк побеждает, кто первым супротивника потеснил! – выдохнул младший брат.
– А я тебя и вдругорядь потесню, и в третий раз! – Фёдор разошёлся не на шутку. – Вот так! И так вот! На! Что я, зря с пяти годов обучаюсь?
– И я с пяти годов! – Александр, в свою очередь, перешёл в наступление. – Ну и что ж, что годом меньше твоего учусь?
– А то, что я тебя сейчас одолею!
Фёдор ударил сверху вниз, но Александр ловко ушёл из-под его руки и косым ударом выбил у брата меч. Не ожидавший этого Фёдор оступился и упал. Удар пришёлся не по щиту, а угодил в бок мальчику. Это было больно, однако он упрямо терпел, закусывая губу от непрошеных слёз.
– Молишь о милости?! – задорно воскликнул победитель, занося меч над упавшим.
– Куда ж я денусь? – неохотно сдался Фёдор.
Спустя полчаса братья шагали берегом Волхова, направляясь к городским воротам Софийской стороны. Несколько встреченных ими дорогой новгородцев приветствовали отроков не угодливо, но с почтением:
– Здравы будьте, князи!
– Здрав буди, Фёдор Ярославич! Здрав буди, Александр Ярославич!
Мальчики отвечали вежливо и с достоинством:
– И ты здрав буди!
– И вам Бог в помощь!
Фёдор толкнул брата локтем, улыбнулся:
– Чаю, знатный ты мне синяк на боку сотворил!
Александр лишь пожал плечами:
– Так уговорились же по-настоящему рубиться…
– А кабы мечи не из липы были, а настоящие, кованые?
Александр резко остановился, серьёзно, почти сурово глянув на брата:
– Ты что же, Федя?.. Ты помыслил, что я тебя взаправду зарубить бы мог? Насмерть?
Фёдор покачал головой:
– Я пошутил, Саша!
Но Александр становился всё мрачнее:
– И шутить так не моги! Ты что ж это?.. Мы же – братья! У нас кровь едина, плоть едина! Да я скорее сам себя мечом изрублю, чем на тебя меч всамделишный подыму! Слышишь?!
– Слышу.
Фёдор взбежал по некрутому косогору, ведущему к городской стене, и с ходу уселся в траву. Александр, поднявшись следом, устроился рядом с братом. Оба долго смотрели на широкий разлив Волхова, по которому неспешно плыли купеческие суда и рыбачьи челны. Над водой с криками сновали чайки.
Фёдор обнял брата за плечо:
– А сколь люди бают про княжьи ссоры да раздоры! То тут, то там. Что, мол, брат на брата или сын на отца… И жизни друг друга лишают за княжий стол да за удел… Но мы ж не таковы с тобой, Саша? Так?
– Так! – живо согласился младший брат. – Не то чем мы лучше Каина окаянного?
– Коли было б так, то мы хуже его, – отвечал задумчиво Фёдор. – Каин-то ещё некрещёный был.
– А что, – в глазах Александра вдруг блеснули искры, – вот женишься ныне да меньше меня любить станешь!
– С чего б это? – возмутился Федя. – Все женятся, а братов своих от того меньше не любят! Уж мы-то с тобой никогда нашу дружбу ни на каких жён не сменяем. Но, если по чести, Саша, я рад, что женюсь. Уж больно князю-батюшке свадьба эта угодна.
– А матушка? – не унимался Александр. – Вроде ей до сих пор кажется, что слишком молод ты.
– Это чего ж я молод? – обиделся Фёдор. – Четырнадцать годов, чай не пять. Раз нас давно уж князьями объявили, то и женить можно… А ты видал ли невесту-то мою, а? Феодулию Михайловну? Когда она в прошлом месяце с отцом к нам приезжала?
– Видал-видал! – заулыбался Александр. – Красна, ничего не скажешь! Только мнится мне, Федорушко, что она ростом тебя выше.
– Чего?! Что вздумал? Как это выше?! – взвился Фёдор, замахиваясь тем же деревянным мечом.
Но Александр со смехом сорвался с места и побежал по тропинке к воротам Софийской стороны. Фёдор за ним.
И вот настало следующее утро. Утро объявленной княжеской свадьбы.
Колокольный звон, возвещающий об окончании литургии, разливался над княжьим теремом, над широким двором. Он означал, что раз утренняя служба завершилась, то вот-вот можно будет начать венчание и повести молодых к алтарю.
С утра были празднично накрыты не только столы в самом тереме, столами уставили и двор – князь Ярослав и княгиня Феодосия ждали на свадьбу старшего сына много гостей. По лестницам терема сновали вверх и вниз слуги, таская подносы, кувшины, блюда. Столы накрывали там и здесь, с обычной для русской свадьбы роскошью. Вина и мёд, дичь и рыба из вольного Волхова, ароматная варёная репа и не менее душистые караваи, только-только из печи.
Музыканты пробовали гусли и дудки, слуги деловито расставляли по краям столов чарки и старательно их считали – возле каждого ли места поставлено?
С лестничной площадки второго этажа смотрел на празднично убранный двор князь Ярослав Всеволодович. Немного спустя к нему подошла княгиня Феодосия, ласково прижалась щекой к его плечу. Князь обернулся, обнимая жену.
– Что, княгинюшка? Что не весело глядишь? Чай сына женишь, не дочь замуж выдаёшь – из дома не провожать. Али не рада ты?
Феодосия гладила плечо мужа, вздыхая действительно грустно. Она и не хотела показывать этой грусти, но отчего-то не могла с собой справиться…
– Рада, княже, только на сердце щемит отчего-то…
Ярослав ещё крепче прижал к себе жену:
– Не надо, любушка моя, не надо! Женится Федя, и отступит чёрный рок. Пройдёт хворь его. Не раз такое случалось. Стефан, грек тот, верно про это говорил. И Феофан надеется, а он – лекарь знатный.
Внизу, на дворе, под лестницей, стоял всё это время князь Александр, вскинув голову, тревожно прислушиваясь к разговору родителей. Он слишком хорошо знал, о чём они говорят…
Несколько слуг торжественно прошли мимо князя и княгини вовнутрь терема, неся светлые праздничные одежды для молодого жениха. Столпившиеся в тереме люди зашумели, несколько женских голосов завели свадебную песню.
Вдруг сверху донеслось испуганное восклицание, потом ещё. И следом – пронзительный женский крик.
Князь и княгиня, разом повернувшись, смотрели наверх, не желая верить… Откуда-то послышался металлический звон. По лестнице, считая пролёты, катилось, бренча, какое-то блюдо.
Феодосия подняла руки, пошатнулась. Упасть ей не позволили сильные руки мужа.
Александр промчался мимо отца и матери вверх по лестнице.
– Федюшко! – прозвенел его отчаянный крик.
Но несмолкающий колокольный звон заглушил его.
Сверху, навстречу Александру, медленно спускался Феофан. Его лицо было белее белёной стены терема.
Спустя какое-то время Александр вдруг понял, что сидит на лавке, с краю одного из накрытых во дворе столов. Слуги с той же поспешностью, с которой эти столы накрывали, теперь всё с них убирали, уносили, уже не следя за аккуратностью, составляя одно блюдо со снедью на другое, иногда нечаянно выплёскивая немного вина из того или другого кувшина.
Один из старших слуг проговорил, проходя мимо сгорбившегося на скамье мальчика:
– Далеко-то не уносите. Глядишь, не свадьбу играть, а тризну-то править надобно будет…