А поутру перед раскрытыми воротами Торопца собрались дружины князя Ярослава и князя Александра. Спеша домой, многие дружинники сразу повскакали в сёдла.
Сам Ярослав Всеволодович держал коня под уздцы и оглядывался, ища глазами сына. Увидав, нетерпеливо окликнул:
– Александре! Что ж ты не спешишь? Нам ехать пора. Мне ж перед отъездом в Киев тебе престол передать надобно. И других дел хватит. Давай-ка в седло.
Но юный князь покачал головой:
– Батюшка-князь, погоди, не торопи… А если так надо, то езжай. Я догоню.
– Да куда ты? – крикнул ему вслед Ярослав.
Но Александр убежал, ведя за собою своего вороного красавца-коня, не садясь в седло. По другую сторону городской стены он остановился, потому что нашёл то, вернее ту, которую искал.
Юная княжна Александра сидела в траве, перебирая на коленях цветы. Подняла голову, увидев князя, улыбнулась.
С неожиданной для самого себя отвагой Александр подошёл и погладил её плечо:
– Прости, что разлучаемся. Ехать нам надо.
– А ты не печалься! – продолжая улыбаться, отвечала девочка. – Господь милостив. Я нынче сон видала…
– Какой?
– А что мы с тобой вновь встретимся и уж не разлучимся. Скоро встретимся. Верь!
Потом она, вскочив и залившись смехом, бежала по склону холма, на ходу оборачиваясь, махала ему рукой. Он бежал за нею и тоже смеялся, хотя чувствовал, что на самом деле ему хочется позорно, по-детски расплакаться. Всё что угодно он, кажется, отдал бы, чтобы не разлучаться сейчас с этой девочкой…
Издали слышен был стройный колокольный звон, которым провожали князя Ярослава и его дружину благодарные жители Торопца.
Площадь перед храмом Святой Софии Новгородской до отказа была заполнена людьми. Здесь и бояре, и воинство, и купцы, и великое множество простого люда.
На ступенях храма князь Ярослав Всеволодович медленно подошёл к своему сыну князю Александру. Тот опустился перед отцом на колени, но из-за своего богатырского роста казался лишь на голову ниже его.
Ярослав осенил сына крестом и заговорил, кажется, не слишком громко, однако площадь, до того полная нестройного гомона, а в этот момент вдруг разом погрузившаяся в тишину, слышала каждое слово:
– Только что на вече я объявил тебя, сыне, великим князем новгородским… Ныне же благословляю тебя на княжение. Будь достоин имени и рода Мономашичей. И не посрами моего меча!
С этими словами Ярослав обеими руками протянул сыну свой меч в дорогих ножнах. У толпы на площади вырвался единый вздох.
Александр принял меч, тоже в обе руки, прижав его к груди, поднялся с колен, наполовину обнажил стальное лезвие, поцеловал, затем осенил себя крестом, держа меч в левой руке, так что его рукоять оказалась поднята, как благословляющий огромную толпу крест.
Юный князь низко поклонился отцу, а Ярослав, положив руки ему на плечи, неожиданно не одолев дрожи в голосе, произнёс:
– Крест будет твоим хранителем и помощником, а меч – твоею грозою! Бог дал тебе старейшинство между братьями, а Новгород Великий со времени князя Рюрика – старейшее княжение во всей земле Русской!
В дверях храма появился архиепископ Спиридон в праздничной ризе. Подойдя, возложил руки на голову низко склонившегося перед ним князя Александра. Затем, осенившись крестным знамением, стал читать молитву:
– Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.
Затем владыка воскликнул:
– Господи, Боже наш! Из святого Своего жилища благослови раба Твоего Александра, укрепи его силою свыше, утверди его на престоле правды, огради оружием Святаго Духа и покажи его доблестным защитником соборной церкви Святой Софии!
Народ на площади разразился восторженным криком, а владыка Спиридон между тем подал юному князю грамоту Ярославлей, старинное наставление его предка – князя Ярослава Мудрого.
– Ныне на грамоте Ярославлевой поклянись, княже, соблюдать вольности новгородские и не вступаться во внутренние дела боярские и веча.
– Клянусь! – коснувшись грамоты, произнёс Александр.
Толпа вновь зашумела. Архиепископ поднялся на верхние ступени паперти и склонил над толпой крест:
– Жители Господина Великого Новгорода! Целуйте крест великому князю Александру Ярославичу! И да пошлёт ему Господь благие и многие лета!
Люди волной подкатили к паперти. Теснясь, иногда отталкивая друг друга, они прикладывались ко кресту. Слышались возгласы:
– Ты – наш князь!
– Правь, Александр Ярославич!
– Ты наш князь!
С колокольни Святой Софии Новгородской лился праздничный благовест.
Глава 4Евпатий Коловрат[20]
Монастырь Святой Живоначальной Троицы вблизи города Юрьева был небогат: принадлежавшие ему поля и другие угодья давали урожай, достаточный для нужд братии, однако в последние годы, когда на Русь обрушилось татарское нашествие, монахи отдавали большую часть урожая окрестным крестьянам, из-за набегов остающимся зачастую без пропитания. Впрочем, никто из братии не роптал – здесь привыкли довольствоваться малым и искренне читали благодарственные молитвы, понимая, что многим и многим на Руси сейчас гораздо труднее, чем им.
Старик-игумен сидел в своей келье. При свете коптящей свечи старательно дописывал письмо. Присыпав его песком, стал терпеливо ждать, пока песок высохнет.
В низкую дверь кельи, пригнувшись, вошёл молодой монах. Он был одет в длинный чёрный армяк и скуфью[21]. За спиной висела дорожная сумка.
– Звал, отче? – спросил монах. – Вот пришёл я.
– Вижу, – отвечал старик. – Готов, что ли, в путь?
Тот улыбнулся, и его худощавое, обрамлённое негустой бородой лицо сделалось удивительно светлым и спокойным:
– А что готовиться? У монаха ничего нет. Вот взял хлеба немного, огниво да трут. Что ж ещё?
Игумен вздохнул:
– В тяжкое время ты принял постриг, Андрей, в иночестве Афанасий! Кругом горит и гибнет земля Русская! Топчут и топчут её вороги лютые… Донесли мне пришлые иноки, будто свирепый Чингисхан, умирая, поделил свою власть между внуками и внуку по имени Батый наказал идти на нас войной, всё захватить, поработить и погубить… Вот он это и делает, и города русские один за одним погибают! Но наше дело – Богу молиться и служить, покуда мы живы. Так что благословляю тебя, как ранее и собирался, идти в Рязань, в монастырь Успения. Там храм новый строиться будет, станешь в работе помогать.
– Благодарствую за честь великую, отче! Во время испытаний и страданий особо почётно радеть в служении Господу. И в молитве за нашу землю. Может, подумаешь, отче, что слаб я разумом, но только живёт во мне вера, что будет нам помощь и заступление.
Старик-игумен спрятал улыбку в густой бороде и проговорил:
– И я, грешный, в это верю, Афанасий! Было мне видение… И верю, что воистину оно было от Бога! Будто есть уже на земле Русской великий воин и великий молитвенник, которому даст Господь силу и мудрость, чтоб Русь нашу защищать и спасать её от всех напастей.
Молодой инок перекрестился:
– Отче, этот воин и молитвенник и вправду уже живёт на земле Русской. Я видел его.
При всём своём спокойствии, старик даже привстал со скамьи, так и впившись глазами в лицо монаха:
– Что ты такое говоришь, сыне?! Как это видел? Когда?
– Несколько лет назад, отче. Я ещё послушником был. И однажды помог русской рати сокрушить рать литовскую, что нападала на наши города. Я указал им дорогу в лесу, которой нужно было идти. Тогда передовой отряд вёл сын великого князя Ярослава. Его зовут Александром.
Игумен перевёл дыхание:
– Слава Тебе, Господи! Я слыхал об этом князе. Но в то время, о котором ты рассказываешь, ему было… было… Сколько же лет?
– Четырнадцать, отче. Он был мальчиком, на год меня моложе, но гляделся уже как взрослый воин, могучий и бесстрашный. Он позвал меня в свою дружину, но я не мог согласиться: я мечтал о постриге и служении в монастыре. Возможно, я был не прав?
Старый монах покачал головой:
– Нет, нет, сыне, у каждого своё служение. И разве ж монахам не случается с оружием защищать нашу землю?
– Князь Александр сказал мне тогда то же самое! – с волнением воскликнул Афанасий. – И я увидел в нём всё то, о чём ты сейчас говорил, – силу, мудрость и необъятную любовь к Руси нашей! Я верю, что даст ему Господь судьбу удивительную и Отечеству нашему он многим поможет.
– Об этом князе много говорят, – задумчиво сказал игумен. – Народ слагает о нём легенды. Дай Бог, дай Бог! Что же – ступай, сыне! Бог тебе в помощь! Ступай, инок, ступай.
Монах опустился на колени и, получив благословение, пошёл к двери.
– Бог тебе в помощь, отче! Прощай!
Инок Афанасий потом и сам не мог вспомнить, сколько дней шёл он, покуда не добрался до цели своего пути.
До цели, которой не было.
Он увидел пепелище, в которое был обращён город Рязань. Разрушенный, оскверненный, наполовину сожженный храм Пресвятой Богородицы. Груды убитых. Наполовину сгоревшие тела.
Ветер гнал по пустым улицам снег пополам с пеплом.
Молодой монах Афанасий с сумою за плечами брёл через это ужасающее пепелище, оглядываясь, не веря, что видит реальную картину, что это – не привидевшийся ему кошмар. Вдруг до него донёсся звон струн. Он вздрогнул, сделал ещё несколько шагов и увидел: на обугленном бревне возле упавшего с колокольни разбитого колокола сидел старик-гусляр. Его лицо было черно от пепла, но в черноте белели дорожки, оставленные слезами на впалых щеках.
Старик перебирал струны дрожащими пальцами и пел хриплым, срывающимся голосом, никого и ничего не видя кругом себя:
Ни младенца, ни старца в живых не осталося…
Плакать некому было и не по ком…
Подо льдом и под снегом помёрзлые,