– Федя! Федюшка! Брат! Отколь ты… отколь тут?! Как сюда попал?!
Мальчик обошёл вкруг сидящего, сел то ли на другое, лежащее рядом седло, то ли прямо на землю. Осторожно взял князя за руку и заговорил. Знакомым, ломающимся, но уже не детским голосом:
– Не страшись, брат. Не за тобой я. Просто упредить пришёл. Спешить тебе надобно.
Александр, не понимая, сильно сжал руку Фёдора. Она была холодной, но не ледяной. Будто он просто застыл в ненастье и ещё не отогрелся.
– Куда спешить, почто? – Князь вглядывался, проверяя себя, вглядываясь в тысячу раз знакомые черты и понимая, что этого не может быть. Здесь не может быть Фёдора. Он давным-давно умер.
– Почто спешить? И от чего упреждаешь, Феодоре? Я что-то не так сделал?
– Всё так! – Брат покачал головой. – Не от неправых дел упреждаю, Александре… Но ты ещё можешь зло исправить.
– Какое зло? Чьё?
– Ты и сам знаешь.
Князь рванулся, чтобы приподняться, но отчего-то не сумел. Ему хотелось также удержать руку брата, но Фёдор ласково отнял её:
– Ты знаешь, Саша, знаешь.
– Так ты скажи, слов в тень не прячь! – воскликнул князь. – С того света просто так ведь не приходят, Федя! Что такого мне знать надобно, что тебе сюда прийти попущено?
Мальчик снова улыбнулся:
– Так у меня ж душа чистой осталась. Мне многое попускается. Но ты, брате, сможешь больше моего, вот поглядишь! И не страшись ничего. Чему должно статься, то станется…
Александр резко открыл глаза. Его лицо было покрыто потом. Даже прилипшие ко лбу пряди светлых волос стали влажными.
Очаг ещё слегка дымится, но огонь в нём почти угас, только по головешкам, словно гоняясь друг за дружкой, пробегали багровые искры.
Он огляделся. В избе ещё оставалось полутемно, но за порогом наступил рассвет – тонкие серые лучи пронизывали утренний сумрак.
Внутри ещё дремали несколько человек дружинников, но в основном все пробудились – снаружи доносились их голоса: вероятно, они седлали коней и возились со сбруей.
Пригнувшись, в низкую дверь вошёл Митрофан. Увидав, что Александр проснулся, не без тревоги вгляделся в его лицо:
– Здрав буде, княже! Что, полегчало тебе?
– Полегчало. – Александр сел, проводя по лбу рукавом рубахи. – Поспал, так вроде и немочь прошла. Слышь-ка, Митрофанко, а я во сне брата своего нынче видал. Фёдора.
Дружинник невольно насторожился:
– Это какого такого Фёдора? Того, что тебя годом старше был? Того, что совсем молодым помер?
Александр встал без видимого усилия, но тут же едва не ударился головой об одну из поперечных балок потолка избы. Отстранился, усмехнувшись, и, пошарив вокруг себя, нашёл и принялся надевать снятые с вечера кафтан и кольчугу. Одеваясь, уже не глядя на дружинника, проговорил:
– Его видел, его самого. Он не то что молодым, Митрофанко, он, считай, почти что мальцом Богу душу отдал. Болел долго. Лекари да знахари отца упреждали: не жить Феде. Так князь Ярослав, отец наш, надумал его женить, чтоб род с его стороны не прерывался, чтоб успел братец дитя зачать. Но и свадьбу сыграть не поспели – пришлось похоронную тризну править. Как думаешь, с чего я его ныне видал?
Митрофан попытался сделать вид, что спокоен, но получилось плохо. Он даже не сумел скрыть дрожи в губах:
– Ну, ты и вопросы задаёшь, княже! С чего мы покойников видим? Кто ж те ответит? Я вон у священника как-то спрашивал, так он мне только молиться больше велел и чаще усопших своих поминать. А то я не поминаю? Не нехристь ведь!
– А кого видал-то? – не удерживается Александр.
– Жену-покойницу, Матронушку. Эй, княже, ты плащ-то накинь. Снег более не сыплет, да холоднее стало.
Александр взял плащ, но не надел. Низко пригнувшись, медленно вышел за порог.
Сперва ему показалось, что он оказался вдруг в совершенно ином месте, не в том, где накануне остановился с дружинниками на ночлег. Кругом всё было залито солнцем, хотя небо ещё оставалось наполовину в тех же рваных тёмных тучах. Но солнечный свет преобразил всё кругом. Даже кривые избы в солнечном свете казались не такими убогими, а река, с трёх сторон окружающая мыс, так и играла бликами.
Князь отыскал глазами своего коня, уже осёдланного (дружинники постарались, кто ж их просил-то?), широко и тревожно поводившего ноздрями. Почуяв хозяина, конь тихо заржал, ковырнул копытом влажную землю, мотнул головой, разметав по мощной шее светлую гриву.
Александр направился к коню, но на ходу вдруг вновь ощутил приступ слабости. На сей раз немочь показалась не тяжкой и болезненной. Ощущение было – будто порывом налетел ветер, сделав всё тело легче и свободнее. И странное, ничем не объяснимое, но волнующее веселье тронуло душу. Казалось, этим порывом ветра принесло воспоминание, давным-давно унесённое в невозвратное прошлое, воспоминание радостное, трепетное, полное безоглядной радости. Радости, какая бывает только в детстве.
Часть 1БРАТЬЯ
Глава 1Княжеский постриг
Неспокоен был в тот день град Переславль-Залесский.
Широкая площадь между княжеским теремом и Спасо-Преображенским собором была полна до краёв. Тут не только что яблоко – казалось, иглу урони, и она не падёт на землю – воткнётся в чей-нибудь кафтан или понёву[3]. Огромное скопление людей толкалось и шумело: бояре, купцы, княжеские дружинники, чьи кольчуги сияли на солнце едва ли не ярче боярских парчовых нарядов, горожане, смерды, селяне из ближних и дальних сёл, съехавшиеся на торжество. Видно было, что люди взволнованны, однако большинство старались унимать волнение: пока ничего ещё не происходило – гоже ли заводиться?
В глубине площади, ближе к княжеским хоромам, началось движение.
С десяток дружинников, работая локтями и плечами, раздвигали толпу, чтобы могла проехать колесница. Тотчас она и показалась, медленно двигаясь от крыльца терема по направлению к собору. И в это время на звоннице начали звонить колокола.
– Едут! – пролетел сквозь толпу, от человека к человеку, нестройный возглас.
Люди вытягивали шеи, стараясь рассмотреть колесницу, и тем, кто повыше ростом, было видно, что она богато украшена, внутри устлана дорогим персидским ковром, которым покрыты и дно её, и сидения.
Седоков, по крайней мере старших, увидали почти все – они возвышались над повозкой, потому как, тоже волнуясь, не могли остаться на сиденьях и встали.
– Здрав буди, княже Ярослав Всеволодович! Здравы будьте, матушка княгиня со княжичами! – раздался из густой толпы чей-то крик, и его на разные голоса подхватила толпа. Люди кричали вразнобой, иногда выкрикивая приветствия хором, в три-четыре горла, иной раз кто-нибудь, особенно голосистый, всех перекрикивал:
– Здравы будьте, князь со княгиней!
– Здравия княжичам!
– Многая лета роду Ярославову!
Князь Переяславский Ярослав, слушая эти приветствия, склонял голову, улыбаясь в густую ржаную бороду, иногда поднимал руку и взмахом её приветствовал шумящий люд.
Он и княгиня Феодосия ехали в колеснице нарядные – оба в дорогой праздничной одежде византийского шитья. Тяжёлая парча с собольей отделкой, драгоценные камни. Во всём этом было бы, верно, жарко, но, к счастью, май в том году, в лето 1225 от Рождества Христова, выдался прохладный и, как ни ярко светило солнце, студёный ветер с неспокойного поутру Волхова проникал под одежду.
Ярослав Всеволодович был высок ростом, и его немного тяжёлая, могучая стать выдавала немалую силу. В свои тридцать четыре года он успел обильно поседеть – сквозь червлёное золото его висков проступало и немало серебра. Ему редко доводилось снимать кольчугу и шлем – постоянные боевые походы вынуждали к этому, поэтому праздничная одежда, казалось, стесняла князя. Его жена, спокойная, тихая, как будто всё время чем-то смущённая, смотрела на мужа с мягкой нежностью – она лучше всех остальных понимала, как он волнуется перед тем, что должно было сейчас совершиться.
Рядом с отцом и матерью в колеснице сидели два мальчика, сыновья Ярослава и Феодосии. Княжичи – семилетний Фёдор и пятилетний Александр – в атласных камзолах, сафьяновых сапожках, необычайно торжественные, выглядели ещё серьёзнее родителей. Видно было, что оба страшно волнуются.
Покуда колесница медленно двигалась по образованному усилиями охраны проходу, на высокой паперти собора появился немолодой величавый священник в епископском праздничном облачении.
Его толпа тоже встретила нестройным гулом. Хотя многие знали заранее, что епископ Симеон должен прибыть в этот день в Переяславль, его всё равно ждали с волнением. И, увидав, убедились: событие, о котором было заранее объявлено, непременно состоится.
– Гляди-ка! – Кто-то из толпившихся в первых рядах бояр толкнул в бок другого. – И впрямь владыка пожаловал! Из Владимира приехал. Специально – чтоб над княжичами княжеский постриг сотворить…
– Вижу, вижу, – кивнул сосед говорившего. – Да и кто б сомневался? Ярослав что замыслит, то непременно да сделает. Только вот не спешит ли князь, а? Чуть не из люльки да в князья?
Первый боярин возразил:
– Ну, полно! Так уж и спешит? Оно само собой, больно молоды княжичи. И что с того? И моложе бывали… Чего? Одному семь, другому шесть. На конях сидеть умеют? Умеют. Пора, значит. Да и Ярославу князю ко времени. Он всё на войне да на войне. А у нас хоть и дети, а князья будут – народу так спокойнее. А то всё на женской половине, при мамке сидят. Хватит!
Под приветственные крики громадной толпы, слившиеся между тем в единый нестройный гул, колесница встала возле крыльца собора. Мальчики, держась за руки, не без усилия, принялись подниматься на высокие ступени. Князь и княгиня следовали за ними, слегка переглядываясь. Епископ в это время уже вошёл в храм.
Возле Царских врат высокими стопами были сложены алые бархатные подушки. Но княжичи медлили подняться на амвон. Фёдор, почувствовав, что его младший брат колеблется, крепче сжимает его руку: