– А не пошли б вы, честные люди, шуметь на двор? – сердито оборотился к молодёжи пожилой боярин. – Епископа из-за вас не слыхать!
Юноши тут же смущённо умолкли.
Под сводами собора звучал могучий голос епископа Меркурия:
– Венчается раб Божий Александр рабе Божией Александре, во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Венчается раба Божия Александра рабу Божию Александру, во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Запел хор.
Неугомонный Яша вскоре, поняв, что ему почти ничего не видно, прошипел в ухо Ратмиру:
– Ратмирко! А кто посажённые-то? Не вижу ничего!
Ратмир усмехнулся:
– Княжне венец держит сестрица её двоюродная, а Александру, само собой, Сбыслав Якунович. Кто ж ещё до головы-то его достанет? И Сбыско вон на носки встаёт!
Всё это происходило под церковное пение, светлое пение венчального обряда.
Перед алтарём рука об руку стояли девятнадцатилетний князь Александр и пятнадцатилетняя княжна Александра. Епископ Смоленский Меркурий поменял им кольца и торжественно повёл вокруг аналоя.
Завершив обряд, владыка торжественно возгласил:
– Перед Богом и перед людьми объявляю вас, Александр и Александра, мужем и женою! Любите же друг друга и живите в Христовой любви до самой смерти!
Муж и жена смотрели друг другу в глаза. Ни он, ни она ничего больше не видели, будто каждый утонул в глазах напротив.
А народ на площади шумел, расступаясь, толкаясь, освобождая дорогу выходящим из церкви князю и княгине.
– Слава молодым!
– Князю и княгине – доброго жития и многая лета!
– Многая лета!
Возгласы не умолкали, а вслед молодым из храма летело стройное пение хора: «Многая лета, многая лета, многая лета!»
На идущих рука об руку мужа и жену со всех сторон сыпались хмель и жито, люди бросали горсти монет. Колокола собора разливлись праздничным звоном.
Между тем княжий двор перед теремом уже был уставлен столами, накрытыми щедро и достойно.
Сидя рядом с мужем во главе стола, Александра положила руку на его локоть:
– Саша! Ты что? Почто задумчив? Али тебе не весело?
Он посмотрел ей в глаза, наклонился, осторожно поцеловал девушку в висок:
– Весело? Разве ж то веселье? Веселье – это когда скачут да песенки поют… А я чувствую такое счастье, словно Господь меня, грешного, на ладонь к Себе взял да в рай поднял! Саша! Я жизнь положу, но тебя такой же счастливой сделаю!
Князь Ярослав между тем поднял свою чару:
– Слава молодым! Сыну моему, Александру Ярославичу, князю новгородскому, и княгине его Александре Брячиславне – благая и многая лета!
– Многая лета! Многая лета!
– Многая лета!
Крики собравшихся прерывала песня. Гусляр, выйдя и став перед княжьим столом, запел: не глядя на струны, но ловко выводя мотив песни:
А и летели ж, летели ж лебёдушки,
А и спустились же они к синю озеру.
А спустились, да спустилися на воду,
Да качались на волнах, да на ласковых.
А средь них одна была краше всех,
Всех белее, всех нежнее, всех наряднее.
А и вышла та лебёдушка да на крут бережок,
Да и красной девицей обернулася.
А как ехал на ту пору добрый молодец,
Увидал он ту девицу, девицу красную,
Соскочил с седла, поклонился ей:
«А и будь, краса, моей жёнушкой!»
Обручили их да обвенчали их,
Чтобы жить им долго да не стариться!
Да не стариться, да не ссориться,
Жизни долгой вам, князь с княгинею!
А на другое утро по дороге, между пролесков, мимо поля, засеянного житом, по мосту через небольшую реку – летели телеги, запряжённые резвыми лошадьми. На них сидели нарядные люди, весело шумя, и, как во время застолья, некоторые поднимали чары. Но никто не был пьян, веселье не превращалось в разгул. Да и пили многие не вино, а хмельной мёд да квасок, которого к свадебному пиру наготовили не одну бочку.
Впереди телег мчались верховые, не сменившие праздничных нарядов на обычные. Праздник продолжался.
Среди всадников был и князь Александр со своей юной женой.
Издали показались городские стены, и вновь всё кругом огласил колокольный звон.
Едущий на одной из первых телег друг князя Ратмир закричал во всю мочь:
– Здрав буди, Господин Великий Новгород! Встречай свадьбу княжескую!
Глава 8Служение Отечеству
На всём протяжении длинной галереи, на которую выходило большинство дверей папского дворца, шеренгой, на некотором расстоянии друг от друга стояли стражники.
В Риме было в этот день очень тепло, но своды галереи давали неплохую тень, и воины не слишком изнывали от жары.
На галерею поднялись несколько человек в рыцарских воинских доспехах, но без шлемов. Впереди всех шёл высокий и статный рыцарь лет тридцати пяти. Замысловатая кованая цепь и висевший на ней продолговатый медальон говорили о том, что он занимает в рыцарском ордене далеко не последнее место.
Немного отстав, шествие замыкали двое. Мужчина с достаточно молодым лицом (вряд ли ему дали бы больше сорока лет) и красиво поседевшей головой и мальчик-подросток. Мальчику было четырнадцать лет, но он уже достаточно вырос и выглядел старше.
Пройдя галерею, рыцари свернули в коридор, поднялись по лестнице. И тут навстречу им появился священник в чёрной сутане.
– Мир вам, храбрые рыцари! – произнёс он в ответ на учтивый, но неглубокий поклон всей группы. – Кто из вас господин гроссмейстер?
Высокий рыцарь шагнул вперёд:
– Это я. Гроссмейстер Тевтонского ордена Герман фон Зальц. Все эти люди со мной.
Священник, в свою очередь, слегка поклонился:
– Его святейшество ждёт вас, гроссмейстер. Но только вас одного.
– Не понимаю.
Гроссмейстер был немного уязвлён и с некоторым недоумением обернулся на своих спутников.
– Это всё – рыцари Тевтонского ордена, мои братья. Даже младший из них, Эрих фон Раут, сын отважного Карла фон Раута, уже прошёл посвящение. У меня от них нет тайн.
Священник, улыбаясь сдержанной улыбкой, объяснил:
– Его святейшество папа Григорий Девятый собирается заключить с вами договор, гроссмейстер. И этот договор не должен быть известен никому другому. Пока. Надеюсь, вы понимаете, что у Святого престола тоже есть дела, которые нельзя доверять никому, кроме самых доверенных?
Фон Зальц едва заметно поморщился, однако вновь обратился к своим рыцарям:
– Простите меня, братья. Я не могу не подчиниться его святейшеству. Ждите меня здесь. А впрочем, лучше спуститесь в сад – там есть скамейки, и можно отдохнуть с дороги.
Папский дворец действительно окружал небольшой, но уютный садик. Здесь росли во множестве розовые кусты, покрытые цветами, невысокие деревца, заботливо подстриженные трудолюбивыми монахами.
С той стороны, где второй этаж окаймляла галерея, посредине садика располагался бассейн с небольшим фонтаном посредине. Вокруг стояли каменные скамейки, на которых рыцари с удовольствием расположились, отдыхая от долгой дороги и утомительного зноя. Некоторые, с удовольствием расстегнув кольчужные бармицы[25], умылись водой из фонтана. Двое даже принялись поливать себе головы и шеи. Все с удовольствием пригоршнями пили прохладную воду.
– Отец, почему же нас не позвали к папе вместе с гроссмейстером? – недоуменно спросил рыцаря Карла фон Раута юный Эрих. – Когда мы приносим рыцарские обеты, мы все становимся воинами Святого Креста. Отчего же кому-то из нас глава Святого престола доверяет, а кому-то нет?
Карл и сам испытывал недоумение и даже раздражение, однако постарался не показывать этого сыну.
– Вероятно, речь идёт о каком-то деле, в котором до поры до времени его святейшество хотел бы соблюдать тайну. Если ордену предстоит в чём-то важном принять участие, то в своё время мы все об этом узнаем, Эрих.
– Я не так себе это представлял! – с досадой произнёс мальчик и тоже зачерпнул ладонью чистую воду фонтана. – Ладно, отец. Если можно, я погуляю по саду. Просто сидеть и ждать что-то не хочется.
– Ступай, – согласился фон Раут-старший. – Только не покидай пределов резиденции. Мы не знаем, как долго будут беседовать его святейшество и наш гроссмейстер.
Эрих поднялся по узкой внешней лестнице замка, увитой глициниями, покрытой пылью – по ней редко кто-нибудь ходил. Но мальчику здесь было куда интереснее, чем внизу, возле фонтана.
Его отцу, рыцарю Карлу фон Рауту, было сорок два года. Он участвовал во многих битвах, давно заслужил славу бесстрашного и достойного воина и пользовался уважением как среди простых воинов, так и среди рыцарей Тевтонского ордена. Но рыцарь он был не совсем обычный, некоторым даже казался странным, и, возможно, ему бы об этом говорили, если бы не боялись вызвать его гнев. Карл вовсе не был раздражителен и никогда не впадал в беспричинную ярость, однако все, кто видел его в бою, предпочитали всё же не сердить его. А странность барона фон Раута заключалась в том, что в ту пору, когда большая часть славных рыцарей не утруждала себя науками (иные даже не умели читать и писать!), рыцарь Карл не только читал много и охотно, но и собрал в своём замке немалую библиотеку. Писать он, само собой, тоже умел, а ещё в юности для чего-то изучил латынь.
Всему этому он обучал и своего единственного сына. Жена, которую он очень любил, родила ему троих сыновей и двух дочек, но десять лет назад эпидемия оспы унесла двоих мальчиков и одну из девочек. Ещё через пять лет барон потерял и жену, но больше не женился. Две его старшие дочери благополучно вышли замуж, у обеих уже были дети.
Эриха Карл любил всеми силами души. Мальчик был очень похож на него, но главное – в нём было много и от покойной матери, по которой суровый рыцарь не переставал тосковать, хотя никому об этом не говорил.
Лестница, по которой поднялся младший фон Раут, привела его на широкий, тоже весь покрытый вьюнами балкон. Эрих шёл по нему, с интересом рассматривая сложенную из массивных камней стену, по которой тоже ползли цветущие вьюны. Эрих прикидывал, сколько же лет этому зданию.