Последним в ряду приговорённых у столба стоял его сын, в оковах, тоже обнажённый до пояса.
– Отец! – отчаянно кричал он. – Отец! Ты не сможешь! Ты этого не сделаешь!
Александр смотрел на него, едва сдерживая стон. Потом выдохнул:
– Не ты поднял бунт. И никого не убил. Посему зрячим останешься и ноздри сохранишь. Просто плетьми бит будешь. Княжения я тебя лишаю. Навсегда.
Он уходил, а вслед ему летели отчаянные вопли:
– Нет! Нет! Нет!
Князь не мог потом вспомнить, как доехал до Владимира. Он не помнил даже, кто встретил его на въезде. Но к терему с ним подъехали, окружая его, уже человек двадцать дружинников.
В тереме было темно. Лишь где-то, в верхних покоях, наверное, горели свечи – слабый свет сочился на верхнюю лестничную площадку.
Князь Александр, словно слепой, ощупью поднимался по лестнице. Ощупью вошёл в горницу.
Вспыхнул язычок света, и напротив князя появилась Александра. Он стоял и молча смотрел на неё.
Женщина перекрестилась:
– Жив! Слава Тебе, Господи!
Саша бросилась к мужу, обняла, прижалась к нему.
Он окаменел:
– Ты… Знаешь?
– Да. Ты не мог поступить иначе.
И тут силы в первый и в последний раз в жизни покинули князя Александра. Упав перед женой на колени, он зарыдал у неё на плече.
В дверях послышался шорох. Потом снова.
Александр резко оборотился, встал, сделал шаг к двери. Перед ним мялись несколько человек бояр.
– Что вам надо?
– Великий князь! Мы… Посольство из Новгорода…
– Вон подите! Видеть не хочу вас!
И тут бояре все, как по команде, попадали перед князем на колени:
– Смилуйся, светлый князь!
– Защити, заступниче!
– Что вам надо?!
– Татары к городу идут… Рать несметная. Кроме тебя, нам помочь некому!
Александр отвернулся и вновь встретился взглядом с глазами жены. Они были уже сухие.
– Велеть, чтоб седлали коней? – спросила Саша.
– Вели. И пускай дружину поднимут.
И он, плечом раздвинув новгородских послов, зашагал назад, к лестнице.
Глава 10Луковинские и мудрячинские
Мокрой осенью тысяча двести шестьдесят третьего года от Рождества Христова князь Александр Невский и его дружина продолжали свой долгий путь из Орды домой.
Вечерело. Всадники скакали по разбитой дороге, минуя лесок, уже наполовину засыпанный снегом. Они вновь искали пристанища на ночь.
Митрофан, обгонявший отряд, чтобы присмотреть, пока светло, нет ли где жилья, возвратился. Галопом подъехал к князю.
– Ничего, княже! По пути ни хаты, ни землянки. И с чего это дорога так разъезжена, коли вокруг и не живёт никто? Кто ж тут ездит?
Александр усмехнулся:
– Татары ездят, Митрофанко, по сёлам дальним тащат, что ещё не утащено. И наши из дальних сёл дань возят. Сейчас уж мало кто куда поедет: урожай давно собран – отдавать больше нечего…
И оборачиваясь к поспевающим следом дружинникам, возвысил голос:
– Ничего вкруг нет, други мои. Придётся вновь костры палить да шатры ставить. Ночью ехать не стоит. С пути собьёмся, потом дольше дорогу искать будем… Да и устал я…
Митрофан и другие, нагнавшие его дружинники, с тревогой заглядывали в лицо князю. Но он себя не выдал: спокойно соскочил с седла и первым вытащил из притороченной к седлу сумки топор.
– Чего встали-то? Стемнеет вот-вот. Идём ветки рубить.
Вскоре на прогалине меж невысоких сосен жарко разгорелся костёр. Пламя, треща, поедало сухие смолистые ветви.
Дружинники устанавливали поближе к огню три походных шатра.
Двое воинов сложили очаг, установили треножник, чтобы приготовить ужин. К счастью, ни снега, ни дождя на этот раз не было – небо оставалось ясно. Сквозь синеву проступил изгиб месяца, сделалось светлее.
Один из молодых дружинников, вбивая в землю колья для шатра, потихоньку напевал:
Ой да на небе – месяц, да и в тереме – месяц!
Ой да на небе – звёзды, да и в тереме – звёзды!
Александр сидел у костра, закутавшись в плащ. Услыхав песню, обернулся:
– Иван! А ты откуда эту песню-то знаешь?
Парень, продолжая возиться с шатром, ответил:
– Во Пскове у нас пели. Я ж псковский. У нас терема и по сей день хороши.
Князь улыбнулся:
– А я думал, песня та новгородская.
Подошедший Митрофан возразил:
– Песни во многих городах сходны, княже. Распевы различны, а словам-то как не быть похожими? Терема новгородские, почитай, не хуже будут псковских. А в Переславле разве плохи палаты княжьи да боярские? А во Владимире? Везде, где их татары дотла не пожгли, только гляди да любуйся.
А и где пожгли, во многих местах уж новые сладили. Не любим мы, русские, чтоб кругом головешки валялись. Нас жгут, а мы, что тот феникс, из пепла встаём. И города наши встают, и храмы. И всегда так будет!
Александр, сидя возле разгоравшегося всё ярче костра, продолжал кутаться в плащ, стараясь не выдать себя и не показать своим дружинникам, что его бьёт озноб. Выдавали князя лишь слегка подрагивающие губы.
Дружинники закончили ставить шатры и продолжали готовить немудрёный ужин – всё в том же походном чане, привешенном на треножнике. В чане варили похлёбку, покуда двое воинов разогревали над огнём ломтики начинающего черстветь хлеба.
Один из дружинников подошёл к Александру, держа в руке окутанную паром миску, из которой торчал черенок деревянной ложки. Осторожно окликнул:
– Княже! Слышь, откушай, покуда не остыло. Вот я и хлебушка разогрел. Поешь.
Александр обернулся, через силу улыбаясь:
– И то, поесть, что ли? Надобно бы согреться.
– Холодно? – всё с тем же оттенком тревоги, с которым последнее время воины следили за князем, спросил дружинник.
– Зябко, – делано равнодушным тоном отвечал князь. – По такой погоде, покуда домой доберёмся, как бы всем не занеможить.
Он принял из рук воина миску, взял хлеб. Сотворив крестное знамение, прочитал молитву, затем медленно, не без труда начал есть.
Неподалёку паслись привязанные к колышкам кони. Слышно было, как они хрустят стеблями пожухлой, примятой к земле травы. Где-то подала голос птица, судя по всему, уже ночная.
Из темноты, постепенно приближаясь, прорисовывались две фигуры. И тотчас раздались оклики караульных:
– Кто такие?
– Что надобно?
Всмотревшись, Александр различил двух мужиков, в кафтанах с поднятыми воротами, в войлочных шапках-колпаках. Они несмело переминались с ноги на ногу, глядя исподлобья на подошедших к ним дружинников.
– Крестьяне мы тутошние, – произнёс наконец старший.
– Какие такие тутошние? – негодующе воскликнуд присоединившийся к караульным Митрофан. – Нет же во всей округе жилья. Мы всё обсматривали. Откуда ж вы взялись?
Другой крестьянин, помоложе, постарался растолковать:
– Так мы ж… это… Мы за лесочком вон этим, в землянках живём. Деревня там у нас была, её татары давно уж пожгли. А мы остались. Податься-то некуда. Вот землянок нарыли.
Старший вновь подал голос:
– А что, правду у нас говорят, будто с вами сам князь Александр Ярославич едет? Невский?
– Правду, – возвысил голос Александр. – А что? Зачем я вам надобен?
Мужики то ли изумлённо, то ли испуганно смотрели на князя. Потом боязливо подступили ближе и, стащив с голов свои колпаки, принялись кланяться:
– Светлый князь, не гневайся!
– Что прийти посмели, не серчай!
Александр в недоумении пожал плечами:
– Пока не на что серчать. Сказали б, что вам нужно, для чего на ночь глядя непременно князь потребовался? Обидел кто?
Старший крестьянин, воодушевившись таким спокойным началом, воскликнул:
– Так эти ж – мудрячинские… они вот и обидели!
– Кто такие мудрячинские? – нахмурился Александр Ярославич. – Толком сказать можете или как?
Младший начинал, торопясь, рассказывать:
– Две деревни тут у нас, недалече. Обе по землянкам селятся, домов не осталось. Мы, значит, из деревни Луковино, а подалее ещё Мудрячино есть. А поле-то ячменное у нас на две деревни одно.
Крестьянин, смутившись под пристальным взглядом князя, запнулся и умолк. Александр вздохнул:
– И что ж замолчал? Не клещами ведь тяну, добром спрашиваю. Чего ж молчите? Про поле я понял. Но пришли-то вы с чем?
И тут оба мужика будто по команде, плюхнулись перед князем на колени.
– Не гневайся, княже! Рассуди!
– В чём? – Кажется, Александр и вправду начинал гневаться.
– Да с мудрячинскими рассуди нас! – привставая с колен, воскликнул старший. – Вишь, собрали мы урожай. Татары приехали, ясак свой забрали. Уехали. А тут мы вдруг да узнаём, что с Мудрячина они вдвое меньше нашего взяли! Дескать, взяли девку одну в полон в свой да мальчонок двоих увели. Те, мудрячинские-то, было противились, но после сами ж с ними сторговались.
– Сами детей и девицу им отдали? – ещё больше хмурясь, спросил князь.
Мужики дружно закивали. Младший подхватил:
– Ну да! Вот хлеб свой и сберегли! А нам как быть?! У нас девок на выданье нынче нет, мальцов тоже. Откупиться нечем. А хлеб-то есть и нам надобно! Татары ж мало оставляют! Мы к мудрячинским мужиков послали, чтоб, значит, оне нам часть доли нашей вернули – их-то ясак меньше вышел! Так не дали ничего, а посланных палками отлупили!
Старший вновь встрял в рассказ:
– Ну, стало быть, мы, луковинские, в обиде стали на мудрячинских. И тут слух прошёл, что ты из Орды через наши места едешь, великий князь, государь Александр Ярославич. Ну, мы и решили тебя попросить… Повели мудрячинцам с нами хлебом поделиться! Кто ж виноват, что нам в полон отдать уже некого…
Младший добавил:
– А мы соседям пригрозили: не поделитесь, так мы вам на другое лето ваш урожай пожжём! Во как!
Александр отставил в сторону миску, из которой до того ел, поднял на крестьян тяжёлый взгляд, от которого те невольно отстранились, продолжая стоять на коленях.
– Как же вы им сожжёте урожай? – медленно спросил Александр. – Если у вас поле одно? А?