среди горницы, подвешенная к поперечной балке, качалась добротная люлька с обрамляющими её белоснежными занавесочками. Перед люлькой на лавке сидела женщина. На ней был чистый сарафан, голова повязана платком в горошек. Мерно качая люльку, женщина пела, негромко и монотонно, как всегда поют на Руси, укачивая младенцев:
Ой ты спи, ты усни, спи, кровинушка!
Крепким сном усни, милый деточка…
Крепко спят все кругом, сном спокойным спят…
Спи и ты до утра да до зореньки!
А наступит-придёт красна зоренька,
Так и надо вставать, да на полюшко,
Да на полюшко со серпом, со серпом спешить,
Чтоб срезать да колосеньки спелые…
Чтобы был у нас с тобой хлебушко!
И вновь повторяла те же слова, так же ровно, почти без выражения.
За спиной князя собирались его воины, но, как и он, не решались, заговорив, прервать колыбельную. Наконец, кто-то из них шепнул Александру:
– Князь! Тут ещё десятка полтора изб – жилые вроде. Может, не тревожить молодуху-то? Небось, дитя у неё плохо засыпает, если она его до захода солнца уж баюкает…
– Странно как-то! – шепнул в ответ Александр. – В люльке – младенец, а в горнице – ни тряпицы, ни пелёнки, ни горшка, ни миски… И огонь в очаге еле-еле тлеет. Так и дитя застудить недолго – вечер уже, скоро совсем холодно станет…
Женщина, не замечая их перешёптывания, продолжала петь.
Наконец князь решился вновь осторожно постучать в дверной косяк:
– Прости, молодушенька! Ты что же, одна живёшь? Людей моих согреться не пустишь ли? Мы шуметь не станем.
Женщина прервала колыбельную, не оборачиваясь, прошептала:
– Заходите, люди добрые, заходите! Тесно у нас, но гостям мы всегда рады. Вот я сыночка убаюкаю да и хлеб испеку. Угощу всех, чем Бог послал!
Александр и его дружинники недоуменно переглядывались: никакой тесноты в пустой хате не было, как не было и посуды, в которой могло бы быть тесто. Казалось, что хата вообще нежилая. Митрофан на цыпочках подошёл сзади к женщине, через её плечо заглянул в люльку. Оторопев, застыл. В люльке, заботливо укутанная пелёнками, лежала… тряпичная кукла с соломенными волосами и нарисованным углём лицом…
– Князь! – прошептал потрясённый парень.
Александр тоже подошёл, посмотрел и медленно осенился крестом.
Женщина подняла голову, и стало наконец видно, что это – старуха, с морщинистым лицом и слезящимися глазами. Она широко улыбалась князю и его воинам беззубым ртом:
– Нравится? Красивый у меня сынок, ведь правда? А разумный какой… И годика не сравнялось, а уж людей узнаёт, различает… Глядите, проснулся! Видно, вы – люди добрые, раз вам он улыбается… Так ведь не всякому улыбнётся…
Чья-то рука подёргала князя за рукав кафтана. Он, вздрогнув, обернулся и увидел другую женщину, тоже немолодую. В левой руке та держала миску с дымящейся похлёбкой, а правой показывала украдкой выразительный жест: покручивала пальцем у виска. Александр понимающе кивнул, отступая от лавки и люльки.
Вошедшая между тем обратилась к безумной:
– Ты что ж, Марфуша, так и не укачала его? Экий он у тебя нынче беспокойный! А я тебе похлёбки вот принесла. Поешь, не то и молоко пропадёт – чем кормить-то сынка станешь? Ешь, скорбная моя, ешь!
Старуха взяла миску, быстро и жадно принялась есть, поглядывая между тем на люльку. Доконав скудную еду, прошамкала:
– Он, Онисья, спал! Вот люди добрые пришли, так и пробудился. Ничего, ничего, я ему сейчас грудь дам, и он сызнова заснёт. Ничего…
Анисья забрала миску, краем фартука вытерла сумасшедшей рот, и, пока та доставала из люльки «ребёнка», поманила пришедших за собой.
Они вышли за нею следом, а из горницы доносился смех и ласковое бормотание старухи, уверенной, что «ребёнок» сосёт её грудь.
Александр и его воины прошли следом за Анисьей к другим хатам небольшой деревни. На ходу та поясняла:
– Она умом уж давно тронулась. Уж годов двадцать пять будет… Пришла к нам сюда уже такая. Идёт зимой, по снегу босиком, в одном сарафане, а на руках – дитя. Она его качает, песню поёт. Люди глянули, а он-то мёртвый! Так она нам и не сказала, из какого града либо села ушла. А в младенце её стрела торчала – татарская! Это тогда было, когда Батый по Руси шёл, всё жёг да всех убивал! Мы приютили Марфу. Поселили в этой вот избе опустелой – люди в свои хаты её пускать побоялись. Ночью, как задремала, подменили её покойника куклой соломенной. Боялись, что заметит да вовсе обезумеет… Ан нет! Так же качает, баюкает, грудь даёт… Мы младенчика похоронили, батюшка из соседнего села его отпел. А Марфуша у нас осталась. И всё нянчит куколку, всё думает, что то её сыночек маленький. По сию пору. Мы тут, несколько женщин, её подкармливаем, когда есть чем, одёжу на ней меняем. Вчера вон только поменяли – старая-то уж истлевать начала… Так-то она тихая, а когда прежде пытались её вразумить: мол, сынок твой помер, так она – в крик, драться кидалась. Потом затихала. Ну, мы и перестали ей говорить. Что поделать, коли Господь у ней разум взял? Может, так ей легче жить… А вы, путники, кто ж будете?
Александр Ярославич ответил, невольно оглядываясь на скорбное место:
– Князь я. Александр.
Анисья всплеснула руками:
– Ну?! Александр Невский?! Да неужто? И откуда ж?..
– Из Орды, матушка.
Та закивала с глубоким вздохом:
– Всё отпрашиваешь нас, грешных, от ярости татарской, отмаливаешь?
Александр с ходу, резко остановился, взяв женщину за руку:
– Так ты это понимаешь? Понимаешь, для чего я всё это делаю?
Та всплеснула руками:
– Но ведь не безумный же твой народ, княже! У кого Господь ум не отнял, как у той несчастной, те видят, что тебе делать приходится, какой крест нести. Один ты у нас, князюшка! На всю Русь один – заступник наш единственный!
Анисья говорила, и в её голосе звучали слёзы. Она сделала движение, чтобы упасть в ноги Александру, но тот подхватил её, сжал её локти, привлек к себе и с высоты своего громадного роста ласково посмотрел в лицо:
– Будет тебе, милая, будет! Не один я на Руси – не бойся. Так не бывало и не станет, чтобы Бог Русь одну оставил! Послушай: заночевать у вас здесь можно будет? Припасы у нас есть, и с вами поделимся. Не то – вечер скоро, а мы в сёдлах с рассвета.
– Ночуйте, конечно! – закивала женщина. – Найдём место. А что ты у нас один – и не спорь! Не было б тебя, вся бы Русь уж пропала, погорела… С одной стороны – под татарами, с другой – под литвой, под шведами да немцами…
Говоря, она замахала рукой нескольким показавшимся возле изб людям:
– Эй! Хаты топите, дров не жалейте! Князь наш в гости пожаловал – Александр Ярославич!
Люди, возбуждённо переговариваясь, кинулись, кто – в избы, к очагам, кто – навстречу гостям.
А Александр отвечал уже не одной Анисье, но и нескольким подскочившим к ним мужикам да бабам:
– Зря ты так… Зря вы так! Не погорела Русь и никогда вся не погорит и не пропадёт! Я это понял, когда Господь Батыя под Новгородом остановил – не дал город взять… И с тех пор твёрдо знаю: Русь была, есть и будет, покуда мы Богу молиться не разучимся!
Следующее утро вновь было пасмурным, но вскоре тучи рассеялись, опять показалось солнце и опять оживило грустную осеннюю даль.
Князь Александр ехал впереди своего отряда, вглядываясь в неровные очертания близкого берега реки и в далёкий лес, тёмной ломаной каймой показавшийся с другой стороны.
Кто-то из дружинников догнал его, окликнул:
– Княже!
Александр словно не слышал, и воин повторил:
– Княже!
Тот обернулся:
– Что тебе?
– Лес впереди. Может, поохотимся? Из припасов дорожных один хлеб остался, да и того немного.
– Почему? – удивился князь. – Везли вроде немало.
– Сам ведь дорогой крестьянам снедь раздаёшь, Александре. Вот запасы и кончаются.
– Правда… Ладно. Поохотимся.
Всадники заметно оживились. Долгий тревожный путь из Орды многих утомил. С громкими возгласами отряд устремился к темнеющей впереди чаще.
И не зря. Когда всадники приблизились, на фоне деревьев замелькали рыжие шкуры оленей.
– Гляди, князь! – вскричал Митрофан. – Олени!
Александр всмотрелся. Снял с седла лук. Но даль перед ним вдруг начала расплываться. В какой-то момент вместо убегающих в испуге животных князь увидал скачущих всадников, закованных в железную броню, воинственно вскидывающих мечи.
– Куда попёрли, тати ненасытные?! – грозно закричал Александр. – Землю Русскую захотели?! Вот я вас!..
Он выстрелил. Хоть до цели было далеко, стрела поразила ближайшего оленя насмерть. Тот упал. Но князь видел вместо него рухнувшего с седла рыцаря, с торчащей из горла стрелой, и других, в страхе устремляющихся прочь.
– Что?! Не ждали отпора, супостаты?! Каждого, кто на Русь покусится, в ад отправлю! Каждого!
Тьма затмила глаза князя, он зашатался в седле, но вовремя подскакавший к нему Митрофан успел его поддержать.
Подъехали и другие воины, помогли князю сойти с седла. Он опустился на землю, понемногу приходя в себя, мутными глазами обводя всех вокруг себя.
– Что ты, княже? – уже не скрывая испуга, спросил Митрофан.
– Не знаю… Привиделось… Я попал?
– Попал! – радостно ответил один из дружинников. – Наповал оленя свалил.
– А я думал, рыцаря… – Князь засмеялся, понимая, что бредил, и стараясь смехом успокоить своих товарищей.
– Ну, олень-то получше будет! – рассудительно заметил кто-то из воинов. – Рыцаря-то мы бы есть не стали, а тут вот и ужин добрый подоспел.
Покуда дружинники спешивались, кто-то шёл подобрать добычу, кто-то разводил костры, князь так и сидел в пожухлой, присыпанной снегом траве.
Митрофан, приблизившись, подсунул князю под спину седло. Теперь Александр сел удобнее, опираясь на это седло спиной. По его лицу ручьями стекал пот. Какое-то время он оставался в полубреду. Произносил какие-то несвязные слова, пытался привстать и снова падал. Стоящий возле него на коленях Митрофан платком отирал пот с его висков, со лба, с переносицы. Потом поднёс чашку с водой. Александр, открыв глаза, увидел чашку, взял и почти залпом выпил.