Итак, установление двойного праздника под 24 июля (памяти убиения Бориса и перенесения мощей братьев) и освящение нового храма мощами свв. Бориса и Глеба в 1051 году было, очевидно, частью плана Ярослава по созданию культа своих братьев-страстотерпцев, который одновременно представил бы в лучшем свете и его самого (как в аналогичной ситуации Льва VI, изменявшего своей святой жене). В этой связи следует обратить внимание на дату этой «канонизации», проведенной, опять же, вскоре после окончания войны с Византией в 1046 году. К первому перезахоронению Бориса и Глеба в конце 1040-х – 1050 году Ярослава подтолкнуло возникшее незадолго до этого их местное почитание в Вышгороде. А вот полномасштабные мероприятия по прославлению своих братьев Ярослав провел уже ближе к концу своего правления. И это хорошо вписывается в разворачивавшуюся в тот момент программу князя по усилению самостоятельности Русской церкви, о которой пойдет речь в следующем разделе. Впрочем, как мы видели, не все византийцы приветствовали такую «политическую канонизацию»: ее провел митрополит Иоанн в 1051 году, но в святости братьев Ярослава усомнился митрополит Георгий в 1072 году.
Раздел II. «Яко быти ми в немь митрополиту, пастуху же и учителю»Избрание и поставление Илариона Русина: контекст и подтекст (ок. 1049–1051)
Были ли действия Ярослава Владимировича по монументальному строительству храмов и утверждению культа свв. Бориса и Глеба разовыми, ситуативными акциями или частями некоей большой программы по усилению Русской церкви и формированию новой ее идентичности? Ответ на этот вопрос во многом позволяет дать главный текст эпохи Ярослава – «Слово о законе и благодати» будущего митрополита Киевского Илариона[148].
1. «Слово о законе и благодати» как церковно-политический манифест
«Слово» было составлено после освящения упомянутой в нем церкви Благовещения на Золотых воротах Киева, которое, как мы видели выше (раздел I, гл. 2), имело место в конце 1030-х годов, и до 10 февраля 1051 года, когда умерла супруга Ярослава Ирина-Ингигерда, которая прославляется здесь как живая. Таким образом, «Слово» датируется временем до поставления Илариона в митрополиты, когда он был еще пресвитером церкви Свв. Апостолов на Берестове, то есть дворцовым священником в резиденции Ярослава (см. раздел II, гл. 2). Княжеские священники имели в домонгольской Руси особый статус, не подчиняясь напрямую местному архиерею: так, в 1136 году, когда архиепископ Новгородский Нифонт запретил своим клирикам не только венчать «неканоничный» брак князя Святослава Ольговича, но и присутствовать на свадебном пиру, тот венчался в княжеском Николо-Дворищенском соборе «своими попы»[149].
Судя по прямому обращению Илариона к гробнице Владимира Святославича (см. ниже), «Слово» было произнесено в Десятинной церкви[150], в которой был похоронен князь и которая, как мы видели, была заново освящена митрополитом Феопемптом после полной росписи в 1039/40 году (см. раздел I, гл. 2), что еще немного сужает датировку текста. В последнее время активно обсуждается предположение, что в связи с этими торжествами был произнесен первый вариант «Слова на обновление Десятинной церкви»: согласно ему, св. Климента, часть мощей которого лежала в киевском храме, «от Херсоня в нашу Рускую страну створи приити Христос Бог наш»; священномученик «умножи своего господина талант не токмо в Риме, но всему <…> и в Херсоне, еще и в Рустем мире»; его называют «присныи заступнице стран Рустеи»; им «Рустии князии хвалятся, святители ликуют, иереи веселятся, мниси радуются, людие добродушствуют»[151].
Текстуальное единство «Слова о законе и благодати» остается предметом научной дискуссии[152]. Формально текст делится на три части: собственно «Слово», «Похвала Владимиру» и «Молитва». Для наших целей существенно, что «Похвала Владимиру», в отличие от «Молитвы», почти единодушно считается оригинальной частью «Слова»[153]. Действительно, «Похвала» не могла существовать отдельно от предшествующего текста, представляющего собой ее теоретическое обоснование, а тот, в свою очередь, не имеет собственного финала. Этот факт позволяет нам анализировать «Слово» (включая «Похвалу», но исключая «Молитву») как единую структуру. Такой анализ его содержания производился исследователями неоднократно[154], и мы не претендуем здесь на особую новизну – для нас важнее, как текст Илариона выглядит в контексте церковной политики Ярослава.
«Слово о законе и благодати», судя по обращению к Владимиру во гробе и упоминанию присутствующих свидетелей, несомненно, предназначалось для произнесения, хотя фраза «ни къ невѣдущиимъ бо пишемь» указывает на его письменную подготовку[155] или, скорее, редактирование. «Слово» представляет собой типичную для Византии гомилию на богословскую тему, основанную на иллюстрациях и цитатах из Библии и христианской истории, которые перемежаются авторскими ремарками. Набор этих exempla во многом и определяет структуру текста: пролог, ветхозаветная часть (истории детей Авраама, благословения сыновей Исаака и Гедеона), новозаветная часть (беседа с самарянкой, история Христа от воплощения до Воскресения, чудеса, пророчества об Иерусалиме и их исполнение, отослание учеников на проповедь), торжество христианства (смена иудейского закона христианской благодатью) и «Похвала Владимиру», состоящая из истории князя, собственно похвалы, перечисления свидетелей его благочестия (Десятинная церковь, Ярослав-Георгий и др.) и обращения к Владимиру во гробе и завершающаяся «Молитвой».
Текст «Слова», особенно в первых трех разделах, построен по большей части на антитезах. В прологе противопоставляются «Богъ Израилевъ – Богъ христианескъ», оправдание «прежде… скрижальми и закономъ» – спасение «послѣжде… Евангелиемь и крещениемь», «законъ, … прѣдътечя… и слуга благодѣти и истинѣ – истина… и благодѣть, слуга будущему вѣку», «прѣжде стѣнь – потомь истина». Это задает основную тему «Слова» – смену закона, ассоциирующегося с прошлым и иудеями, благодатью, связанной с будущим и христианами.
В истории детей Авраама, кроме этого, противопоставляются «Агаръ раба съ сыномъ еѣ Измаиломъ – и Исаакъ, сынъ свободныа, наслѣдникъ», которые в конце толкуются как прообразы иудеев и христиан. К этой паре добавляется параллель между историей детей Авраама и действиями Бога:
Авраамъ убо от уности своеи Сарру имѣ жену си, свободную, а не рабу – Богъ убо прѣжде вѣкъ изволи и умысли сына своего въ миръ послати и тѣмь благодѣти явитися.
Сарра же не раждааше… заключена бѣ Божиимъ промысломъ на старость родити – Безвѣстьная же и таинаа прѣмудрости Божии утаена бяаху ангелъ и человѣкъ.
Сарра же глагола къ Аврааму: …вълѣзи убо къ рабѣ моеи Агари и родиши от неѣ – Благодѣть же глагола къ Богу: …съниди на гору Синаи и законъ положи.
Послуша Авраамъ рѣчи Саррины и вълѣзе къ рабѣ еѣ Агарѣ – Послуша же и Богъ яже от благодѣти словесъ и съниде на Синаи.
Роди же Агаръ раба от Авраама – Изнесе же и Моисѣи от Синаискыа горы законъ.
По сихъ же уже стару сущу Аврааму и Саррѣ, явися Богъ Аврааму – Вѣку же сему къ коньцу приближающуся посѣтить Господь человѣчьскааго рода и съниде съ небесе, въ утробу Дѣвици въходя.
Тогда убо отключи Богъ ложесна Саррина – И присѣтивьшу Богу человѣчьска естьства, явишася уже безвѣстнаа и утаенаа и родися благодѣть.
И ако отдоися отрочя Исаакъ и укрѣпѣ, сътвори Авраамъ гоститву велику – Егда же уже отдоися и укрѣпѣ и явися благодѣть Божиа всѣмъ человѣкомъ въ Иорданьстѣи рѣцѣ, сътвори Богъ гоститву и пиръ великъ.
По сихъ же… Сарра… рече къ Аврааму: Отжени рабу и съ сыномъ еѣ, не имать бо наслѣдовати сынъ рабынинъ сына свободныа – Видивши же свободьнаа благодѣть чада своа христианыи обидимы от иудѣи, сыновъ работнааго закона, възъпи къ Богу: Отжени иудѣиство и съ закономъ расточи по странамъ…
И отгнана бысть Агаръ раба съ сыномъ еѣ Измаиломъ, и Исаакъ, сынъ свободныа, наслѣдникъ бысгь Аврааму, отцу своему – И отгнани быша иудѣи и расточени по странам, и чяда благодѣтьнаа христиании наслѣдници быша Богу и Отцу.
Несмотря на несколько странный образ Благодати, тождественной Христу («Благодѣть же глагола къ Богу: Аще нѣсть врѣмене сънити ми на землю и спасти миръ…») и подающей советы Богу (причем даже не Богу Отцу), основная мысль этой части «Слова» ясна: эпоха господства «рабов»-иудеев, обижавших «свободных» христиан, закончилась, то есть закон сменила благодать: «И уже не гърздится въ законѣ человѣчьство, нъ въ благодѣти пространо ходить». Противопоставление иудеев христианам и закона благодати продолжается примером благословения Иаковом своих сыновей: «Събысться благословение Манасиино на июдеихъ – Ефремово же на христьяныих. Манасиино бо старѣишиньство лѣвицею Иаковлею благословлено бысть – Ефремово же мнишьство десницею».
В последнем ветхозаветном exemplum, истории Гедеона, вводится новая тема – смена места поклонения Богу: «Прѣжде бо бѣ въ Иеросалимѣ единомь кланятися – нынѣ же по всеи земли». Эта тема продолжает развиваться в новозаветной части «Слова», начинающейся с беседы с самарянкой: «ни во горѣ сеи, ни въ Иеросалимѣхъ поклонятся Отцу – но будуть истиннии поклонници, иже поклонятся Отцу духомь и истиною». Дополнительно подчеркнуто здесь Божье откровение не мудрым (то есть иудеям), но младенцам (то есть язычникам): «утаилъ еси от прѣмудрыихъ и разумныихъ – и открылъ еси младенцемь».
Далее, после небольшого догматического введения, следуют семнадцать оппозиций «яко человѣкъ – яко Богъ» из Нового Завета: от воплощения до Воскресения, где в конце автор возвращается к теме не принимающих Христа иудеев, которая продолжается перечислением не оцененных ими благодеяний («Христосъ слѣпыа ихъ просвѣти… – Они яко злодѣа мучивше…», «Приде бо Спасъ – и не приать бысть от Израиля») и притчей о винограднике. Затем две эти темы, смены места поклонения Богу и противления Ему иудеев, соединяются воедино в перечислении пророчеств об Иерусалиме и Израиле. Заканчивается новозаветная часть рассказом об отослании учеников на проповедь народам (то есть язычникам) вместо неблагодарных иудеев: «Нъ ново учение – новы мѣхы, новы языкы!»