[276]. Кроме того, следует вспомнить, что Константин был поставлен митрополитом Росии еще до 1156 года (в 1154 году?) и ожидал политической возможности попасть в Киев, представившейся ему после окончательного занятия города Юрием Долгоруким, который, очевидно, отправил за ним посольство (ведь дата его приезда на Русь была заранее известна) и которому был важен любой «каноничный» первоиерарх в противовес Климу Смолятичу. Между 1172 и 1176 годами мы видим кандидатом на киевскую кафедру Леонтия, игумена монастыря Св. Иоанна Богослова на о. Патмос (см. выше). Наконец, Никифор II называет на печати (на ее датировку указывает титул «всей Росии», появляющийся у митрополитов только в 1156 году) себя «племянником бывшего митрополита Мир»[277].
Вообще, лучше понять специфику назначения митрополита Росии, главы крупнейшей митрополии за пределами империи, позволяет разделение самого понятия «выбор». Церемония избрания, описанная у Аристина, Зонары и Вальсамона, была, несомненно, прерогативой митрополитов Константинопольской церкви (так же как и его рукоположение – прерогативой патриарха). Однако предварительный выбор конкретной кандидатуры, по крайней мере в 1052–1163 годах, происходил по согласованию с посольством киевского князя (так же как в 1170-х годах – по указанию императора). Такое посольство прибывало в связи со смертью предыдущего митрополита, через некоторое время (как в 1163 году) или одновременно по другим поводам (как в 1122 году), – точно так же как выбор кандидатуры самого патриарха принадлежал императору. В частности, задачей этого посольства было, по всей вероятности, изложение политических и финансовых условий существования митрополита в Киеве. Таким образом, выбор кандидатуры митрополита Киевского зависел не только от Константинопольской церкви, но и от киевского князя.
Итак, для периода до 1051 года у нас нет прямых данных для того, чтобы реконструировать практику выбора и поставления митрополита Киевского. Впрочем, указание на то, что митрополит Феофилакт был до 1025 года переведен в Росию из Севастии (см. экскурс 1), свидетельствует скорее о назначении его из Константинополя. Действительно, при Владимире и раннем Ярославе вопрос о происхождении митрополита Киевского вряд ли мог быть столь актуален в силу отсутствия местных кадров. Возможно, что греками были Феопемпт (до 1039–1044/1045?) и Иоанн I (1044/1045?–1051). Наконец, поставление Илариона без согласования с Константинополем (см. ниже) может указывать на то, что Ярослав боялся, что в Киев автоматически будет прислан новый митрополит-грек, то есть практика согласования кандидатуры русского первоиерарха с киевским князем складывается, возможно, только после 1051 года, а впервые точно фиксируется в 1090 году (см. также раздел IV, гл. 3). Однако с ростом церковной активности Ярослава (храмовое строительство 1030–1040-х годов, попытка «канонизации» Владимира Святославича и установление культа свв. Бориса и Глеба в конце 1040-х – 1051 году) актуальнее стали звучать и вопросы как о большей самостоятельности Русской церкви (а также князя – в церковных делах), так и о ее праве иметь предстоятеля из местных. Не случайно Иларион в «Слове» сравнивает русских епископов эпохи Владимира Святославича с отцами I Вселенского собора[278].
Единоличное избрание кандидатуры митрополита Киевского князем и его поставление собором русских епископов, отмеченное и летописями, и самим Иларионом в ставленнической записи, в любом случае противоречит той практике, которая воспринимается как нормативная до последней трети XII века, – согласованию кандидатуры представителями Киева и Константинополя и поставлению митрополита патриархом. И это говорит в пользу трактовки ее как «антивизантийского» шага. О том же свидетельствуют еще два важных обстоятельства, ставших известными недавно. Во-первых, очень короткий срок митрополичества Илариона – год или даже меньше (см. раздел IV), вкупе с отсутствием указаний на его смерть, заставляет предполагать его смещение с кафедры. Для поставленного же Ярославом и собором русских епископов Илариона этого могла требовать только одна сила – Константинополь, который считал такой акт незаконным. Второй аргумент – это переосвящение Св. Софии митрополитом Ефремом почти сразу после смены Илариона (см. раздел IV, гл. 2).
С другой стороны, выше (см. экскурс 3) мы увидели, что правовая кодификация практики избрания и поставления митрополита Росии относится только к 1160–1170‑м годам (толкования Иоанна Зонары и Феодора Вальсамона на 28-е правило IV Вселенского собора). В связи с этим следует рассмотреть, на какие нормы мог опираться Ярослав, идя на столь рискованный шаг, как поставление русина Илариона митрополитом без согласия патриарха.
Еще П. Соколов – вслед за Никоновской летописью (см. введение) – предполагал возможность применения здесь ранневизантийских правовых норм[279]. А. Поппэ указал на то, что избрание и поставление митрополита не патриархом, а собором епископов рассматривалось как более правильная практика частью средневизантийских церковных канонистов: «В этом отношении показательны два полемических трактата: анонимный „О правах митрополитов“ и Никиты Амасийского – „Об избирательном праве патриарха“. Оба помещаются в пределах столетия: последней трети X – первых двух третей XI вв. … Аноним, выражая интересы корпорации высших церковных иерархов, входивших в состав синода, к которым, несомненно, и сам принадлежал, высказывается за право коллегии митрополитов располагать решающим голосом в деле замещения вакантной кафедры, оставляя за патриархом единственно роль председательствующего синодом и хиротонисующего уже назначенного кандидата»[280]. В примечании польский исследователь добавляет: «Но конфликтные ситуации между митрополитами и патриархом, которые благоприятствовали появлению таких полемических трактатов, имели место и в XI в., например, в 1037 г., когда группа митрополитов по наущению Иоанна Орфанотрофа, брата императора Михаила IV, пыталась вынудить Алексея Студита отречься от патриаршества, а также в период патриаршества Михаила Кирулария (1043–1058 гг.)»[281].
Однако не так давно А. Г. Бондач смог доказать принадлежность упомянутых трактатов митрополиту Димитрию Кизическому: «Даррузес… отказался от прежнего мнения (и проигнорировал маргиналию в р<у>к<о>п<иси> Ambros. 682, недвусмысленно указывающую на авторство Димитрия) лишь потому, что обнаружил сходство между трактатом о рукоположениях и синодальным постановлением при патриархе Николае III Грамматике 1084 г., принятым по запросу митр<ополита> Никиты Анкирского. На этом основании он атрибутировал малоизвестному Никите, митр. Анкирскому, 5 перечисленных выше сочинений (со 2‑го по 6-е), несмотря на очевидные трудности, происходившие отсюда. Так, ни в одной рукописи Никита Анкирский не назван автором к<акого>-л<ибо> из данных текстов, а срок пребывания Никиты на Анкирской кафедре должен превышать 50 лет (Даррузесу пришлось отнести все упоминания о митр<ополите> Никите с 1038 по 1092 к одному лицу). Но важнее всего содержательные различия: в постановлении 1084 г. и в запросе Никиты речь идет о незаконном возведении епископов в сан митрополитов, а в трактате – о присвоении К<онстантино>польским патриархом права избирать епископов. С др<угой> стороны, Даррузес доказывает, что трактат о привилегиях митрополитов принадлежит анонимному автору и был написан во время конфликта вокруг патриарха Полиевкта в сер<едине> X в., а впосл<едствии> выдан Никитой Анкирским за собственное сочинение. На эти и иные противоречия в гипотезе Даррузеса указывает А. П. Каждан»[282].
А ведь именно Димитрий Кизический, фаворит Константина VIII, был главой упомянутой Поппэ оппозиции Алексию Студиту в 1037 году, то есть предводителем партии митрополитов, недовольных расширением прав патриарха. И хотя в своих трудах он настаивал на праве выбора митрополита не только местными епископами (что допускает 28-е правило IV Вселенского собора), но и митрополитами других епархий, все равно попытка Ярослава избрать митрополита без согласования с патриархом явно вписывается в контекст церковно-канонических споров в Византии середины XI века и не выглядит простым произволом. На самом деле, споры XI века уходят корнями в ранневизантийский период: если новелла 123 (547 года) Юстиниана I предполагает поставление митрополитов как собственным синодом, так и патриархом, то его же новелла 137 (565 года) закрепляет это право за последним (ср. Василики 3, 1, 10; 3, 17–19)[283]. В истории Византийской церкви известны и другие случаи «самочинного» поставления главы местной Церкви со ссылкой на некие древние «правила»[284]. Отметим, впрочем, что в грузинско-антиохийском конфликте 1057 года относительно автокефалии Грузинской церкви, который С. Ю. Темчин считает параллелью к казусу Илариона[285], защищающаяся сторона использовала не канонические, а церковно-исторические аргументы.
Но почему же Ярослав не захотел договориться с Константинополем о поставлении Илариона на Киевскую кафедру рукою патриарха? Тем более что после конфликта 1043–1046 годов ни о какой вражде между Русью и императором Константином IX Мономахом нам не известно. Обычно прямолинейность действий Ярослава объясняют желанием Константинополя видеть во главе Русской митрополии именно грека. Однако здесь следует учитывать и два важных политических обстоятельства. Во‑первых, Ярослав мог рассчитывать на ослабление власти Константина, и так постоянно вынужденного подавлять мятежи (параллельно воюя с печенегами), после смерти в 1050 году его супруги Зои из Македонской династии, которая «легитимировала» его пребывание на престоле