.
1218 год (НIЛ): «Иде Антонъ архиепископъ Новгородьскыи на Тържькъ, новгородьцї же въведоша архиепископа Митрофана въ дворъ опять на столъ, а къ Онтонию послаша: „Поиди кде ти любо“»[302].
1223 год (ГЛ): «Богоу же изволившю, Данилъ созда градъ именемь Холмъ… Божиею же волею избранъ бысть и поставленъ бысть Иванъ пискоупъ княземь Даниломъ отъ клироса великое церкви святои Богородици Володимерьскои. Бѣ бо преже того пискоупъ Асафъ Воугровьскыи, иже скочи на столъ митрофоличь и за то свѣрженъ бысть стола своего, и переведена бысть пискоупья во Холмъ»[303].
1225 год (НIЛ): «Приде архиепископъ Антонии ис Перемышля въ Новгородъ и сѣде на своемь столѣ, и ради быша новгородьци своему владыцѣ»[304].
1231 год (СЛ): «Выведоша же священаго епископа Кирила в святую зборную церковь святыя Богородица месяца [маїя 18] в неделю всѣхъ святыхъ. И сѣде на столѣ своемъ, настолникъ сы и намѣстникъ святыхъ епископъ преже бывши<хъ> Ростовѣ»[305].
В отличие от «настолования»-интронизации (см. ниже), выражение «сѣсти на столъ» не имеет явного эквивалента в греческой церковной терминологии. При этом в летописях оно значительно чаще употребляется применительно к князьям, нежели к иерархам, а для XI века встречается и вовсе исключительно в отношении князей. Эти факты заставляют предположить, что в случае с выражением «сѣсти на столъ» имеет место перенос русской – или даже общеславянской – светской политической терминологии в церковную сферу. Подробный анализ контекстов употребления этого выражения в отношении русских князей в летописях и его различных интерпретаций в научной литературе содержится в статье К. С. Гвозденко[306]. Исследовательница достаточно убедительно показывает, что в отношении князей выражение «сѣсти на столъ» означало, прежде всего, акт занятия князем его будущей резиденции, где он официально провозглашался в своем новом качестве (ср. раздел II, гл. 1). Статья НIЛ 1164 года подтверждает такую же интерпретацию выражения «сѣсти на столъ» в отношении епископов: «Иде Антонъ архиепископъ Новгородьскыи на Тържькъ, новгородьцї же въведоша архиепископа Митрофана въ дворъ опять на столъ», – здесь занятие «двора», то есть епископской резиденции, прямо отождествлено с возвращением архиепископу Митрофану его «стола»[307]. Таким образом, выражение «сѣсти на столъ» в отношении иерархов, как и в отношении князей, указывало не на богослужебный чин, а на акт утверждения иерарха в своей резиденции, что означало его официальное вступление в должность.
То же самое следует и из записи КЛ под 1159 годом о споре между князьями Ростиславом и Мстиславом о том, кто должен быть Киевским митрополитом – Константин I или Клим Смолятич: «рѣчи продолжившися и пребывши крѣпцѣ межи ими, и тако отъложиста оба яко не сѣсти има на столѣ митрополитьстемь», – поскольку оба кандидата к этому моменту уже успели побыть на митрополичьей кафедре и, следовательно, заведомо уже прошли через чин интронизации на киевскую кафедру (Константин – в Константинополе, Клим – в Киеве), а повторение этого чина в отношении одной и той же кафедры нигде не засвидетельствовано[308]. И даже если речь не идет напрямую о занятии митрополичьей резиденции, выражение «сѣсти на столѣ» никак не может быть здесь понято в литургическом смысле.
Впрочем, нашей интерпретации, на первый взгляд, противоречит запись Лаврентьевской летописи под 1231 годом о поставлении свт. Кирилла Ростовского: «Выведоша же священаго епископа Кирила в святую зборную церковь святыя Богородица месяца маїя 18 в неделю всѣхъ святыхъ, и сѣде на столѣ своемъ». На первый взгляд, здесь говорится именно о литургической интронизации: «ввели… в церковь… и он воссел [там] на троне». Но в действительности нет необходимости понимать слова «сѣде на столѣ своємъ» как относящиеся к конкретному седалищу внутри «святой зборной церкви святыя Богородици». Скорее, указав на то, что вступление свт. Кирилла в должность было оформлено через его торжественную встречу в этой церкви (при которой и располагалась епископская резиденция): «ввели… в церковь… 18 мая», летописец далее просто переходит к общей характеристике его правления: «и сѣде на столѣ своємъ, настолникъ сы и намѣстникъ святыхъ епископъ преже бывшихъ Ростовѣ»[309].
Интересно, что летописи преимущественно говорят о том, что «столъ» (то есть, как мы видели, резиденция и, следовательно, властные полномочия) был всякий раз передан иерарху, а не взят им самостоятельно. Случаи самовольного захвата «стола» летописцы недвусмысленно осуждают («Леонъ епископъ. не по правдѣ поставися Суждалю. Нестеру епископу Сужьдальскому живущю. перехвативъ Нестеровъ столъ»[310], «а также бѣ бо преже того пискоупъ. Асафъ. Воугровьскыи. иже скочи на столъ митрофоличь. и за то свѣрженъ бысть стола своего»[311]).
Термин «настоловати», несомненно, является русским эквивалентом греческого глагола ἐνθρονίζειν/ἐνθρονιάζειν, который иногда мог употребляться в широком смысле – «воцарять, ставить во главу»[312], но все же преимущественно соотносился как раз с процессом вступления в должность церковных иерархов после их рукоположения, включая как чин интронизации в храме, так и иные процедуры[313], а со временем приобрел еще и дополнительное значение «освящать храм»[314]. Поэтому митрополит Иларион, говоря о себе как о том, кто «от богочестивыхъ епископъ священъ быхъ и настолованъ въ велицѣмъ и богохранимѣмь градѣ Кыевѣ», имеет в виду, конечно, чины архиерейской хиротонии («священъ быхъ») и последовавшей за ней – вероятно, сразу, в тот же день – интронизации («настолованъ»).
Следовательно, о чине интронизации говорит и проложная статья под 26 ноября, которая приписывает князю Ярославу установление практики интронизации новорукоположенных архиереев – то есть, вероятно, также в один день с чином хиротонии – в киевской церкви Св. Георгия: «створи въ неи настолованиє новоставимымъ епископомъ» (подр. см. раздел III, гл. 3). Вполне соответствует византийской традиции такая практика интронизации в один день с хиротонией и не в своем епархиальном городе, но в самой столице, однако не непосредственно на троне столичного епископа (каковым для Константинополя являлся патриарх, а для Киева – митрополит), а на специально устроенном отдельном седалище[315]. Разница была лишь в том, что в Константинополе такое седалище представляло собой патриарший трон, который переносили с его обычного места в храме Св. Софии в иную часть того же храма[316], а князь Ярослав – несомненно, при участии Илариона – устроил его не в Софии Киевской, но в отдельном храме Св. Георгия, своего небесного покровителя. Таким образом, как доказал еще митрополит Макарий (Булгаков), тексты митрополита Илариона и проложной статьи под 26 ноября действительно говорят о церковном чине интронизации[317].
Впрочем, недавно Е. П. Кабанец предположил, что «настолование» рядовых епископов в церкви Св. Георгия вовсе не было интронизацией, поскольку, по мнению исследователя, она должна была бы совершаться в собственных соборах интронизуемых епископов. В этом Кабанец увидел признак всего лишь «наместнического» статуса Илариона, якобы осознававшего неполноту своего поставления и поэтому совершавшего над кандидатами в епископы лишь некое ущербное «настолование» вместо необходимых литургических процедур, причем даже не в Св. Софии – якобы по причине все той же неполноценности[318]. Очевидно, что это предположение проистекает из незнакомства ученого с описанной выше обычной византийской практикой интронизации епископов в месте рукоположения и потому должно быть отвергнуто.
Итак, с большой долей уверенности можно констатировать, что иерархи домонгольской Руси проходили интронизацию согласно средневизантийской практике – не в своем кафедральном городе, а в том же городе, где состоялось их рукоположение: митрополиты Киевские – в Константинополе, а рядовые епископы – в Киеве (если только их рукополагали не в другом городе). Из-за интеграции обряда интронизации в чин поставления архиерея русские митрополиты прибывали в Киев уже давно «усаженными на трон» в далеком Константинополе, что позволяет понять, почему их интронизации никогда (!) не отмечаются в летописях («посажение на стол» митрополита Никифора в 1103 году, как мы показали, не было интронизацией). Более того, отсутствие у термина «настолование» церковно-политической актуальности привело к его переносу на княжескую и царскую власть (см. выше). Отчасти это можно связать и со сменой значения у греческого термина ἐνθρονιασμός, который в поздне- и поствизантийскую эпоху начинает применяться только к освящению храма, в том числе и на славянской почве[319].
В монгольский период акт интронизации митрополита на Руси актуализовался лишь однажды: Константинопольский патриарх поручил своему экзарху Георгию Пердике «согласно церковным правилам совершить ἐγκαθίδρυσιν освященного архиерея Киева и всея Руси, кир Алексия»[320]. Использованный здесь термин ἐγκαθίδρυσις (буквально «посажение»)