[601] причислил ряд отличий Латинской церкви к незначительным, в том числе как раз опущенные у Ефрема брадобритие среди духовенства и некоторые постовые нормы. Поэтому намного вероятней, что Ефрем при составлении своего «Написания» ориентировался на основные обвинения латинян, сформулированные в письме Кирулария (и у Льва Охридского), к которым добавил много новых пунктов.
Чичуров отметил, что многие новшества у Ефрема обусловлены его пребыванием на Руси[602], где к осени 1054 года он митрополичествовал, как мы видели, уже не менее двух лет. К их числу Чичуров отнес употребление этнонима Νεμίτζιοι (известного, впрочем, уже Константину Багрянородному) и хоронима Λεχέα (то есть Польша), вопрос о языке богослужения, наименование крещаемых именами зверей и инвеституру епископов. Притом три последних проблемы исследователь счел актуальными и для самой Руси, где существовало богослужение на славянском, где продолжали бытовать языческие имена и где Ярослав самовластно поставил Илариона митрополитом. Действительно, поставление Илариона Ярославом было похоже на западноевропейскую инвеституру епископа монархом, однако Ефрем, с одной стороны, говорит лишь об избрании (προβαλλόμενοι) епископа королем, а с другой – продолжает данную статью взятым у Кирулария обвинением латинских епископов в участии в военных действиях[603], что совершенно неизвестно для русских иерархов, – если это и был намек на действия покойного Ярослава, то очень тонкий. Что же касается имен зверей, то такое обвинение никак не применимо к русским реалиям, ведь, согласно Ефрему, так называют именно крещаемых, тогда как на Руси «звериные» имена ни по каким источникам не прослеживаются как крестильные, – напротив, имена с компонентами leo (который Ефрем ошибочно производит от лат. leo «лев»), bjorn, ulf использовались как христианские у германских соседей Руси.
Однако это не мешает нам поискать следы такого знакомства с латинскими соседями Руси в других новациях «Написания». Ведь Ефрем указывает на реальные факты из истории (покорение немцами Рима, актуальное как раз в середине XI века) и особенно церковной жизни латинской Европы, которые подтверждаются источниками.
В области постовых норм и пищевых запретов указание на разную длину Великого поста в латинских странах отражает то обстоятельство, что первоначально на Западе он составлял 6 недель, но в VI–VII веках был увеличен в Римской церкви на 1, 2 и 3 недели[604]. Разрешение поста в Великий четверг объясняется тем, что при папе Григории II (715–731) мессу стали совершать и по четвергам Великого поста, в связи с чем этот день стал праздничным[605]. Удавленина, кровь и нечистое мясо были разрешены Пенитенциалом Феодора (Canones Cottoniani, 128), с покаянием, и Декретом Бурхарда Вормсского (19, 88–90), по нужде. Есть мясо «совершенно слабым и больным» монахам позволил еще Устав св. Бенедикта (гл. 39).
Относительно богослужебных особенностей следует отметить, что доступ в алтарь мирянам был запрещен и на Западе, но упоминание сидений указывает, скорее всего, на не столь закрытый пресбитерий-«хор», неизвестный Востоку. Простирание ниц при входе в храм описывает Петр Кантор (De oratione, 2121–2123): в западном мире оно было одной из форм личного благочестия и молитвы (чаще всего покаянной), как и целование пола, а рисование креста на полу известно в латинских чинах освящения храма и др.[606] Многократные литургии в одном храме в один день – это приватные мессы на дополнительных престолах капелл[607], неизвестные Византии. Именование Богородицы sancta Maria было общим для латинского мира и восходит к эпохе до III Вселенского собора. В отличие от Востока, где крестное знамение разным числом пальцев после IΧ века исчезает, на Западе оно сохраняется[608]. Вложение соли в рот крещаемому точно отмечено уже в Liber Sacramentorum Excarpsus (cod. Brux. 10127–10144, VIII–IX веков)[609]; помазание ноздрей и ушей слюной упоминается уже в «Сакраментарии Геласия» (гл. 44), в составе чина «Еффафа», совершавшегося в Великую субботу; вместе с тем Ефрем дает одно из первых свидетельств об отделении конфирмации от чина Крещения и совершения ее над юношами[610].
Наконец, касательно устройства храма и прочего отметим, что перчатки входят в одеяние латинского духовенства с IX–X веков[611]; разноцветные шелковые облачения, чуждые Византии, известны уже в Liber pontificalis; а отсутствие икон и наличие скульптурных Распятий типично для европейской романики, но упоминание старых фресок говорит скорее в пользу Европы к югу от Рейна и Дуная. Обычай не хоронить епископа восемь дней отсылает к практике novena – девятидневного периода между смертью римского папы и его погребением, положение некоторых предметов в гробницы клириков было типично для высокого Средневековья, а затыкание всех отверстий тела и нанесение воска были элементами «внешнего» бальзамирования[612]. Концепция tres linguae sacrae сформировалась на Западе еще в IV–V веках, а ее превращение в предмет дискуссии связано с не чуждой Руси кирилло-мефодиевской традицией[613]. Отметим также, что в некоторых случаях (конфирмация, бальзамирование епископа с использованием воска, простирание на полу церкви) Ефрем одним из первых или даже первым сообщает о таких практиках Западной церкви.
Итак, Ефрем Киевский предстает перед нами как внимательный наблюдатель (канонист и этнограф), отмечающий детали церковной жизни в странах латинской Европы, от Рима и Италии до сопредельных с Русью Польши и Скандинавии, от «шакалов» до «медведей», – он настолько встает на позицию русского наблюдателя, что даже называет современных ему римлян Ῥωμαῖοι, то есть тем именем, которым византийцы называли самих себя. Благодаря всем этим наблюдениям Ефрем значительно расширил взгляд Востока на количество латинских «вин», и неудивительно, что его «Написание» – наряду с текстами Фотия и письмом Кирулария – стало основой для почти всей последующей традиции таких списков. К сожалению, их взаимосвязи до сих пор не выявлены[614]: Т. Кольбаба, готовя свою книгу 2000 года[615], не знала публикации «Написания» Чичуровым в 1998 году, последний же успел указать там на зависимость от Ефрема только популярного текста «О франках и остальных латинянах» псевдо-Фотия[616], известного и на Руси, а А. В. Бармин в своем обзоре антилатинской полемики ошибочно приписал «Написание» Ефрему Переяславскому (см. выше).
Между тем именно атрибуция «Написания» Ефрему Киевскому ставит в этом вопросе все на свои места. С одной стороны, его текст был использован во всех древнерусских антилатинских произведениях, надписанных именами последующих русских митрополитов второй половины XI – начала XII века: Георгия (до 1062–1063 – после 1073)[617], Иоанна II (до 1077/78 – 1089)[618] и Никифора (1104–1121)[619] Киевских и Леона Переяславского (3-я четверть XI века)[620], а также в «Слове о вере христианской и латинской» Феодосия Печерского[621] и в «беседе философа» из ПВЛ[622] – то есть, по сути, во всем корпусе домонгольской антилатинской литературы[623]. С другой стороны, все греческие списки латинских «вин», содержащие новации «Написания», датируются временем не ранее конца XI века: Иоанна Клавдиопольского (1090-е), Феофилакта Охридского († 1118), Никиты Сеида (1112), Константина Стилба (конец XII века), Мелетия (XII–XIII века), Opusculum contra Francos (XII век) и др., и явно восходят к нему, напрямую или опосредованно. Следовательно, «Написание» Ефрема получило популярность и стало авторитетным не только на Руси, но и в Византии.
Таким образом, твердая антилатинская позиция митрополита Ефрема стала известна как в Киеве, так и в Константинополе. «Написание» было составлено после событий лета 1054 года, как мы видели выше, и до 1061–1062 годов, когда митрополитом Киевским был уже Георгий[624], то есть на раннем этапе правления «триумвирата Ярославичей» (подр. см. раздел V, гл. 2 и 3). Между тем столь жесткая антилатинская риторика была совсем не обязательна во всех восточных церквях: как мы видели, Антиохийский патриарх Петр считал несущественными или вообще не существующими многие «заблуждения» латинян из списка Кирулария, который Ефрем, напротив, значительно дополнил. Да и на Руси незадолго до этого Иларион в своем «Слове о законе и благодати» спокойно ставил Рим на первое место среди всех церквей. Мог ли этот ригоризм Ефрема как-то касаться Руси и затрагивать здесь кого-то конкретно?
Ведь Ярослав Владимирович и его семья были тесно связаны с латинской Европой. Сам он и его жена-шведка Ирина-Ингигерда к лету 1054 году уже скончались, но живы были его дочери Елизавета, Анастасия и Анна, жены королей Норвегии, Венгрии и Франции соответственно. Из живых Ярославичей Изяслав был женат на Гертруде, сестре польского короля Казимира I (1039–1058)