Это оказался местный сторож. Он был достаточно словоохотлив. Пригласил к нему и, пока угощал чаем, рассказал историю семейства, которому принадлежал дом с алтарём. Ничего интересного в ней не было, разве что один факт — хозяином оказался не просто дворянин, а известный художник по фамилии Пронин. Магия его не интересовала, как, собственно, и сам алтарь. Он был бы рад продать либо его, либо сам дом вместе с ним, но из-за проблем с алтарём не получалось. Тот не признавал никого, кроме хозяина дома. Несколько лет назад приезжали из Геникона в надежде попробовать перепривязать алтарь, но ничего не получилось.
К этому времени подъехал Никанор. Мы спустились в подвал, который представлял собой, скорее, небольшую пещеру. Над ней когда-то и поставили сам дом.
При взгляде на алтарь сразу стало ясно, что восстановить его не получится. Это был уже порядком искрошившийся камень, в котором оставались лишь частицы энергии.
— Плохо дело, — с печалью в голосе произнёс я. Было и вправду неприятно смотреть на алтарь, пребывающий в столь плачевном состоянии.
— Согласен, — Никанор недовольно поморщился, — это же надо было так всё запустить! Геникон когда-то пытался пробить принятие закона о необходимости присмотра за алтарями, но дума его не пропустила. Слишком большое финансирование запросили.
— И много таких в Империи? — поинтересовался я, выкачивая остатки магии из камня. Не пропадать же добру. Сам алтарь позволил мне положить на него руки, но на этом его энергия и закончилась. Похоже, последние десятилетия сил камня хватало только на определение «свой-чужой».
— Хватает. Мы не ведём их перепись. Есть список тех, что принадлежат действующим родам. Вообще, ключи к ним стали регистрировать чуть меньше сотни лет назад. Думаю, к этом алтарю у ИСБ даже ключа нет, настолько он незначителен.
— А как вы о нём узнали? — отряхивая руки спросил я.
— Да Пронин последние пять лет все пороги обивает. Хочет продать дом, и, если бы удалось восстановить алтарь, цена бы поднялась раз в десять.
Попрощавшись со сторожем, мы отправились на следующую точку. Ехать было недалеко, и уже через сорок минут мы стояли у особняка в небольшом городке.
Алтарь этой семьи работал исправно, но периодически сбоил. То не признавал главу семьи, то вдруг резко начать откачивать энергию, что могло привести к печальным последствиям.
На этот раз мне пришлось нырять сознанием внутрь. А в алтаре было пусто. Нити энергии странно переплетались, создавая запутанную паутину. Как мне рассказывал Георгий, именно такие проблемы научились устранять маги Геникона. Для этого они использовали специальное заклинание, выправляющее магическую структуру алтаря. Я же не был подобному обучен. Было абсолютно непонятно, что делать. Можно откачать энергию и вкачать её обратно, по идее, такой метод должен помочь. Но он займёт слишком много времени. Пришлось выныривать обратно.
— Нарушена энергетическая структура, — пояснил я Никанору, — как это исправить — не знаю.
— Не страшно, — кивнул он, — диагностика тоже важна. Думаю, маги из Геникона с этим справятся. Ещё что-нибудь заметили?
— Вроде, нет. Алтарь неплохо насыщен, и, если поправить структуру, думаю, все проблемы прекратятся.
Мы вышли на улицу и Никанор, быстро переговорив с хозяином особняка, вернулся ко мне:
— Такое бывает, — видя моё кислое выражение лица, пояснил он, — этот алтарь перевезли сюда лет двадцать назад. Раньше транспортировкой алтарей занимались паладины и делали всё по уму, теперь же перевозит Геникон. Боюсь, их квалификации не хватает, чтобы всё сделать правильно.
— Думаю, вы правы, — согласился с ним я.
На этом мы расстались, и я поспешил домой. Время было ещё не позднее, мы уложились всего в пол дня, так что по дороге я набрал Платону и сообщил, что готов встретиться в ресторане и отпраздновать со своими сокурсниками получение княжеского титула. Мы ещё пару дней назад договорились об этом, но я не знал, во сколько освобожусь.
Переодевшись в джинсы и рубашку и натянув сверху тёплый свитер, я отправился праздновать с ребятами. Ресторан был выбран студенческий, не очень дорогой, куда допускались и простолюдины. Мы хорошо посидели. Немного выпили, поели, потанцевали и поболтали. Домой вернулся часов в одиннадцать вечера.
Вообще, я заметил, что, после того как мне удалось разобраться с последствиями воздействия на меня водного источника, я как-то резко повзрослел. Разговоры с одноклассниками стали скучны и неинтересны. Все эти школьные проблемы теперь вызывали раздражение. К счастью, не очень сильное, так что оно не мешало моему общению с ребятами. Правда, в их среде я ощущал себя, скорее, старшим братом, чем одним из них, но это никого не смущало. Многие обращались ко мне за советом, подсознательно чувствуя более взрослого товарища.
На выходные у меня были грандиозные планы — запереться в студии и все два дня не покидать её, пока мы не запишем хотя бы пять песен. Но, как водится, не всем планам суждено сбываться.
В субботу с самого утра мы приступили к записи первой песни. Прослушав первый вариант, сразу поняли, что она совсем сырая. Всё-таки мы её только репетировали, пусть и несколько десятков раз. Но одно дело — репетиция в подвале, когда все инструменты гремят на максимуме, и совсем другое — студийная запись. Так что основную часть дня убили на то, что доводили до ума всего одну песню. А затем прибежал Арсен и притащил с собой фотографов, которых подрядили организаторы концерта.
Перерыв на фотосессию пошёл нам на пользу — хоть немного удалось разгрузить мозги. Мы решили записать сразу все оставшиеся песни, как есть, а потом послушать и подумать, а не бежать впереди паровоза. Если выпустим альбом не завтра, а через пару недель — ничего страшного не случится, зато его будет не стыдно размещать на площадках.
Следующий день походил на предыдущий, как две капли воды. Снова мы собрались в студии и записывали, ругались, переделывали и записывали. Только сегодня с нами были Агата и Полина, которые, посмотрев на творящийся беспредел, тоже втянулись в общую атмосферу и приняли участие в жарких дебатах.
К вечеру воскресенья я подвёл итоги. За два дня удалось записать две песни. Подобный темп не радовал, и я, прокрутив всё происходившее в эти дни в голове, пришёл к выводу: проблема в профессионализме моих музыкантов, как бы смешно это ни звучало. Они отлично играют, но им не хватает креатива. А стоит мне предложить какой-нибудь нестандартный, по их мнению, ход, как сразу начинается: «Так не принято! Так не делают! Это синкопирование какое-то получается!» и прочее. Споры длятся и длятся, в итоге, мне удаётся их убедить, но время-то уже потеряно.
Проблема, получается, в том, что я для них не являюсь непререкаемым авторитетом. Нет такого, что моё слово — закон. С одной стороны — это хорошо, ведь в спорах рождается истина, но с другой — очень сильно утомляет и занимает слишком много времени. Так что я решил в следующий раз попробовать поработать по-другому. Задавить своим авторитетом и записать оставшиеся песни именно так, как я решу. У меня целая неделя, чтобы разобрать по косточкам три трека и собрать их к выходным.
Глава 21
Глава 21
В понедельник со мной связался Гольштейн и пригласил на встречу в среду. После его звонка я набрал Самохина и поинтересовался: когда приедет обещанный им «Зубр» в лице Петра Корсакова? Тот порадовал, что ожидает его сегодня поздно ночью. Завтра у меня учёба, потом репетиция. Получается, смогу увидеться с ним только вечером. Ну ладно, потерпит!
После репетиции я приехал домой, где меня уже дожидались Самохин и Пётр.
— Пётр Корсаков, — представил мне Александр достаточно молодо выглядевшего мужчину. Тот был гладко выбрит, тёмные волосы, идеальный пробор, серые глаза — одновременно внимательные и насмешливые, но при этом не свысока, а, скорее, по-доброму, иронично. Худощав и невысок. Рукопожатие Петра было крепким и уверенным.
— Рад нашему знакомству, князь, — с лёгким поклоном произнёс он.
— Наслышан о вас, — ответил я ему, — идёмте в мой кабинет, пообщаемся, — я провёл Петра на второй этаж, в кабинет, которым практически не пользовался. Как-то так повелось, что все дела мы решали коллегиально за столом в гостиной, но с Петром мне хотелось пообщаться сначала с глазу на глаз.
Когда мы устроились — я во главе стола, он напротив, — я приступил к разговору:
— Коротко историей вашего рода со мной поделился Александр, но мне хотелось бы услышать о причинах, побудивших вас рассмотреть моё предложение.
— Историю моего рода достаточно долго обсуждали в светских салонах, она не является секретом, — у Петра был очень низкий голос, удивительно для столь худощавого человека. Вообще, от него веяло солидностью и уверенностью в себе, — так что рассказывать всё с самого начала, думаю, нет особого смысла, — он дождался моего подтверждающего кивка и продолжил:
— Я был третьим сыном в семье, и, как это принято у дворян, меня растили для продолжения рода.
— Прошу меня простить, — перебил его я, — боюсь, я не знаком с подобными обычаями, — и развёл руками. Было неприятно признаваться в собственной некомпетентности, всё-таки моё образование, полученное в обычной школе, а не в школе для знати, сильно хромало.
— Не стоит, забыл, что вы из провинциального рода, — без усмешки произнёс Пётр, — часто третьего ребёнка специально ограждают от магии. С самого детства. Вы же понимаете, почему?
— Догадываюсь, — кивнул я ему в ответ.
— Я — третий ребёнок, и даже сейчас, в свои сорок три года, способен к оплодотворению женщины!
Я слегка поморщился: звучит, конечно, грубо, но суть мне ясна. Петра держали подальше от магии, чтобы не страдала его репродуктивная функция, и он до старости мог делать детей для продолжения рода, сохраняя чистоту крови. Некоторые аристократы на этом помешаны. Я слышал краем уха о подобном, но считал пережитком прошлого, оказывается — нет, рода по-прежнему следуют подобным правилам. Насколько я помню, он мог делать детей даже жёнам своих братьев, и это не то что не возбранялось, а наоборот — поощрялось! Кровь-то одна.