менее удивительным. Должно быть, эти степные женщины очень сильны, потому что конное сражение требует исключительной силы и ловкости. Вверенных мне людей я стараюсь тренировать ежедневно, так как из-за плохого умения обращаться с лошадьми наши потери были выше, чем следовало.
Как всегда, с нетерпением жду от вас новостей.
Да ниспошлет вам Великая Девятка тысячу лет жизни в здоровье и процветании,
Ваш почтительный сын Юэ".
Письмо вышло каким-то скомканным, Юэ обычно доставляло удовольствие предварительно продумывать, о чем он напишет домой на этот раз, чтобы письмо получилось ярким и остроумным. Однако на этот раз он вряд ли сможет развлечь родителей удачной шуткой: настроение у него на редкость паршивое.
Прозвище " Счастливчик", которым его наградили на Второй Южной войне за исключительное умение навлекать на себя всевозможные несчастья, похоже, останется с ним на всю жизнь, невесело подумал Юэ, аккуратно запечатывая письмо. Положив его на лакированный столик в своей комнате на втором этаже казармы, где располагалось командование, Юэ принялся бесцельно смотреть на покрытую рыжими потеками штукатуренную стену соседнего дома – вот и весь вид, которым его оделяло узкое окно.
Тогда, после влажной жары и отвратительных, кишащих змеями и болезнями болот дельты Лусань, назначение в Ургах казалось небесным блаженством. И таким оно и было, меланхолически размышлял Юэ. Улыбка судьбы. Человек честолюбивый и неглупый мог сделать это назначение ступенью к блестящей карьере. Все шло хорошо: Юэ выиграл битву у перевала Тэмчиут, и знал, что именно эта победа была решающей. Ему представлялось, что правящий князь должен быть хоть немного ему благодарен.
Но тут Юэ допустил роковую ошибку, позволил жалости руководить своими поступками. Ему не следовало заботиться об опальной сестре князя, не следовало привязываться к ней, пусть даже это красивая беспомощная женщина, брошенная умирать голодной смертью в клетке на городской площади. Он военный человек, и должен знать, что смерть и казни – неотъемлемая часть управления, а казнь одного человека, бывает, способна предотвратить тысячи смертей и столетия смуты. Наверное, у князя были основания так поступить, несомненно.
Но Юэ просто не смог оставаться в стороне. Кроме того, в тот злосчастный день, когда этот человек из степей, ее сын, пришел за ней, Юэ как раз угораздило при этом находиться. И упустить их – обоих.
За это князь мог даже приказать казнить его, как нарушившего приказ, если бы Юэ был его подданным. Ригванапади не преминул обратить на это его внимание своим скучающим голосом, когда вызвал его. Однако от дальнейшего командования Юэ был отстранен, – Ригванапади составил соответствующее послание и, несмотря на заступничество Бастэ, весной в Ургах прислали замену. Ригванапади попросил увеличить куаньлинский гарнизон до двадцати тысяч человек, и во главе его встал человек, которого Юэ невзлюбил с первого взгляда. Надо сказать, это чувство было взаимным.
У Юэ уже был опыт нахождения под командованием человека, его недолюбливавшего. Однако это не шло ни в какое сравнение с отношением Пан Цуна, – так звали нового командующего.
Господин Пан Цун прибыл в Йоднапанасат, – столицу Ургаха, – в конце весны, когда перевалы стали проходимыми. Впервые увидев его, Юэ удивился, как этого пухлого, низенького, лысоватого человечка с брезгливым выражением на гладком набеленном лице можно принять за полководца. У Пан Цуна были манеры ростовщика, и велеречивость старого евнуха.
Однако этот неприятный человек сделал то, что не удавалось Юэ, – он стал большим другом правящего князя, что с точки зрения конечных планов Срединной было тактической победой. Не прошло и трех месяцев, как Юэ (назначенного всего лишь одним из двадцати хайбэ, однако и это было милостью) был дан приказ отправиться в Шамдо и поступить в распоряжение начальника тамошнего гарнизона. Признаться, он обрадовался этому назначению.
Он провел в Шамдо больше года. Участвовал в обороне Шамдо прошлым летом и вынес из этого много жестоких и горьких уроков: варвары оказались куда более опасным и организованным противником, нежели это представлялось поначалу. Впрочем, Юэ и раньше не склонен был их недооценивать, однако к мнению опального хайбэ (Пан Цун дал ему более чем прохладные рекомендации) мало кто прислушивался. Терпеть над собой людей недалеких и чванных невыносимо, но особенно тогда, когда за ошибки платят жизнями вверенные тебе люди. Должно быть, ему, Юэ, боги посылают это наказание из-за его недостаточной смиренности.
И вот теперь ему предстоит вернуться в Ургах, – если,конечно, он останется жив после этого самоубийственного перехода. Командующий прямо сказал ему, что после столь сокрушительной победы лишние рты ему ни к чему. Подумать только! Словно они не заплатили кровью и смертью за эту победу!
Юэ вздохнул. Нечего предаваться горьким мыслям. Ему следовало завершить по возможности все дела, в то время как его люди сбиваются с ног, добывая на жалкие, еле выпрошенные деньги теплую одежду, кожи для палаток и корм для лошадей. Как это обычно и бывает, сборы затягивались, и Юэ совершенно извелся, понимая, что каждый день промедления увеличивает вероятность того, что перевалы засыплет снегом. На его счастье, осень выдалась на диво сухой и теплой. Однако линия снегов на вершинах Падмаджипал угрожающе ползла вниз, – в те дни, когда Юэ мог различить ее на горизонте.
В дверь постучали, и Юэ услышал из-за двери голос Шанти. К его удивлению, этот немногословный темнокожий северянин добровольно последовал за ним, несмотря на его немилость. К нему вообще охотно переходили воины от других хайбэ, когда это разрешалось.
– Я закупил кожи. Двести отличных коровьих шкур. Думаю, этого хватит. – сообщил Шанти.
– Как тебе это удалось? – усмехнулся Юэ: он-то знал, что денег могло хватить от силы на пятьдесят.
– Пришлось порыскать в окрестностях, – пожал плечами Шанти, и Юэ вспомнил, что он гхорец, – в городе всегда ломят цену втридорога.
Юэ почувствовал прилив теплоты к этому стойкому неброскому человеку. И отличному воину, надо сказать.
– Тогда, я полагаю, надо объявить сбор, – он посмотрел Шанти в глаза и увидел там полное понимание того, что им предстоит. Юэ порылся в своей мошне и вытащил на свет связку монет, – Еще надо купить ячьего жира. Обязательно. Я помню, что монахи в Ургахе сказывают им лица и уши, чтобы предотвратить обморожение. А в прошлый раз обморозилось больше половины отряда.
Шанти кивнул.
Юэ отпустил его и принялся расхаживать по комнате. Хорошо бы выехать завтра, но, скорее всего, не получится: надо бы напоследок дать воинам погулять, выпить вина и попробовать прелести новых шлюх, только что приехавших из столицы. Для кого-то из них, – а, быть может, для всех них, эти утехи могут стать последними.
Он понял, что настал вечер, когда в комнате начало темнеть. Зажег свечу, и попытался читать, но строчки разбегались. В голове продолжали вращаться колесики нескончаемых забот: оставалось ощущение, что он забыл что-то важное, и это может стоить им жизни. Так: кожи для палаток, жир, провиант, корм для лошадей, теплые попоны, меховые шапки…
– Эй, Юэ! – в дверь забарабанили, и Юэ узнал голос Иху, огромного зычноголосого хайбэ из армии Шамдо с обезображенным шрамом лицом, с которым они сдружились в последнее время, – Мы слышали, ты отбываешь! А как же погулять напоследок с товарищами?
Прощальные вечеринки были традицией. Но Юэ, признаться, истратил все, что имел, включая свое собственное жалование, а потому мина у него была довольно сконфуженная, когда в его комнату ввалились Иху и еще трое хайбэ, все уже изрядно навеселе.
– Боюсь, что " от связок моих монет осталась одна веревка", – честно сказал Юэ, – Ты ведь знаешь, денег, что мне выделили, хватило бы на то, чтобы разве что довести людей до соседней деревни.
– Командование всегда жадничает, – встрял хайбэ по имени Фэн Чу, – Ну да ладно! Не выпить с друзьями – плохая примета, можем больше не увидеться!
– Да, да, пошли с нами! Так и быть, проводим тебя за свои! – закричал Иху, – Я вот еще не потратил до последней связки премиальные за последний бой! Приберегал, – он хитро ухмыльнулся, – Госпожа Асахи по секрету мне тогда шепнула, что намечается прибытие подкрепления " птичек в саду Глицинии".
– Наше командование, – Иху скосил глаза в сторону центрального крыла, – Уже наслаждается столичным искусством игры на цитре…
Все расхохотались: в воздухе и впрямь плавал неуловимый отзвук музыки.
– А нам придется топать своими ногами, – добавил Фэн Чу, – Но за ради этого не грех и прогуляться, тем более что хоть дождь перестал!
– Я не могу… – начал было Юэ. Идти не слишком хотелось, хотя долгое воздержание давало о себе знать.
– Обидеть дарящего… – Иху безошибочно нашел самый неотразимый аргумент. Юэ покорно натянул выходную одежду, закрепил под подбородком высокую квадратную шапку, – знак хайбэ, и решил, что, в конце концов, он ничуть не хуже своих собственных подчиненных. Быть может, ему удастся отвлечься от невеселых мыслей, да и обижать товарищей как-то неловко.
– Все эти дни с тех пор, как новенькие приехали, "Дом Глицинии" полон, – на ходу разглагольствовал Иху, прихлебывая рисовое вино прямо из глиняной бутылки в соломенной оплетке, – Но пока, я видел, Шанти еще гонял твоих молодцов, Юэ, – у нас есть шанс опередить их!
– Ты, ведь, верно, дал им увольнение? – увидев кивок Юэ, Фэн Чи засмеялся, – Ну, тогда поспешим!
Юэ не часто, но доводилось бывать в " Доме Глицинии". Госпожа Асахи хорошо понимала особенности жизни и четко соблюдала субординацию. К высшему командованию проституток отвозили на возке, запряженном волами. Хайбэ провожали в " Сиреневый павильон" с отдельным входом и позволяли выбирать из десятка певичек приглянувшуюся, и, по крайней мере, все девушки были чистыми и надушенными. Госпожа Асахи обычно лично встречала их.
Вот и теперь, притворно охая и причитая, что лучших девушек отвезли " к одним особо взыскательным клиентам", госпожа Асахи проводила четверку в Сиреневый павильон, распорядившись накрыть стол, – Юэ всегда поражался, насколько быстро и умело это делается в таких заведениях. Двое прислужниц внесли низенький столик, быстро расставили пиалы для вина и фрукты, – поздний виноград, гранаты, фиги. На столе появилась холодная рыба в темном сладком соусе, жареный рис с овощами и крошечные пирожки. Юэ, признаться, давно не позволял себе роскоши пировать и теперь поч