Вытерев о снег окровавленные и почему-то переставшие болеть руки, Нойто поднялся на ноги. Почти стемнело. Надо уходить, – запах свежей крови в морозном воздухе разойдется далеко – и быстро. Он тщательно снял со шкуры остатки мяса, еще раз протер снегом, упаковал и даже с некоторым сожалением оглянулся на то, что еще недавно было сильным, опасным и прекрасным существом, угрожавшим ему, Нойто.
" Так будет с каждым моим врагом!" – с опьяняющей яростью подумал он и, гикнув, полетел вниз, раскинув руки, как птица.
Нойто шел еще больше десяти дней. Дважды заночевывал в стойбищах. Один раз у своих, охоритов, из рода Озерных Журавлей, второй раз – у ичелугов. С тех пор, как угэрчи Илуге привел с Полей Аргуна Небесного Жеребца, вожди всех племен сели вокруг костров мира, и шаманы освятили этот мир. Человека из другого племени теперь следовало встретить как родича, – пусть и дальнего. Воины охоритов проходили здесь до него за четыре дня и оставили немного еды, так что встречали его как друга.
Нойто много увидел за эти дни. Несчастливый поход Дархана затронул горных охоритов в меньшей степени, – тогда, два года назад, за ним больше пошли степные роды, жившие у озера Итаган и в верховьях Лханны. И ичелуги – ичелуги тоже соблазнились заманчивыми посулами о сокровищах неприступного и могущественного Ургаха. Теперь их земли обезлюдели, а во встречавшихся стойбищах его встречали и провожали печальным взглядом исхудавшие дети и потерявшие всякое достоинство старики. Усталые женщины с безразличными лицами наливали ему в миску жидкую, мутную кашицу из растолченных корневищ рогоза, а иногда и вовсе, отводя глаза, подавали настой сосновых игл. Нойто чувствовал себя так, будто обкрадывает их, и отказывался каждый раз, когда мог это сделать. А мог он не всегда, потому что голод становился все нестерпимее.
Он видел жидкие табуны, и обнаглевших волков, которые иногда подходили к самым юртам и резали овец. Однажды он, забыв о том, как торопится, целых два дня вместе с какой-то молодой женщиной, у которой в юрте было трое маленьких детей и больные старики, боролся с осмелевшей волчьей стаей. Женщина стреляла не хуже него и, удивившись, он спросил, где это она так научилась.
– Научилась, – горько усмехнулась женщина, отводя с лица обрезанные волосы. Только позже он понял, что тетива ее лука сплетена из собственных волос. Наутро они обнаружили пять волчьих трупов, сняли шкуры, подобрали стрелы, и Нойто первый раз в жизни провел ночь не один. Женщина подарила ему лошадь – самый драгоценный подарок, который могла сделать, понял он, сглатывая ком в горле. Он было отказывался, но потом взял – ведь обидеть дарящего, как говаривал Кухулен, все равно что не принять протянутую руку. А наутро ему надо было уезжать, и, только отъехав полдня, он понял, что так и не спросил ее имени.
Лошадь была старая и отощавшая, однако когда-то она ходила под седлом в набеги, – Нойто понял это по выучке, и еще раз ощутил ту смесь благодарности, желания и стыда, которую часто чувствовал в тех пор, как оставил безымянную женщину ичелугов за спиной.
Земли ичелугов закончились, и Нойто принялся подгонять коня. Еще день-два – и он уже увидит отроги гор, ведущие к Трем Драконам – трем ущельям между трех гор, которые отделяли степи от земель куаньлинов. Бой – последний в этом году до зимних холодов, – должен состояться там. Возможно, он опоздал, и ему придется вернуться домой с позором. А, может, и нет.
Ему повезло – волки не преследовали его, крутясь, вероятно, вокруг таких же беспомощных становищ. На следующий день в розовой морозной дымке Нойто увидел на горизонте справа, на юге синеватую кромку гор.
Вначале он услышал гул – далекий, неясный, скользящий на грани слуха. По мере того, как он приближался, Нойто начал различать в нем отчаянный визг умирающих коней и рев тысяч глоток – там, за кажущейся совсем близкой пологой линией горизонта, шел бой. Бой, к которому он стремился и на которой опоздал: неяркое солнце поздней осени, – месяца шаракшат, – уже садилось.
Нойто даже слегка застонал от досады, когда его измученный конь, еле ковыляя, скорее побрел вперед.
Теперь он видел, как внизу, у подножья пологой сопки, из-за которой он только что вывернул, кипят, схлестываясь, две реки. Алая и серо-ржавая, будто кровь на песке. От колыхающихся алых флажков куаньлинов рябило глаза, вся долина была, казалась, прошита алым. Кое-где, правда, безупречно ровные квадраты алых всадников были нарушены, изгрызены, будто ржой, на месте иных зияли неправильные дыры, и алые знамена, изодранные и потускневшие, вались на земле вместе со своими хозяевами.
Алых было больше, много больше, с ужасом подумал Нойто. Его рука сама потянулась, стискивая холодную костяную рукоять меча. Алая волна изгибалась в полумесяц: в то время как в центре степняки далеко выбились вперед, по краям их неровные ряды явно редели под натиском куаньлинов. Нойто напружинился, чтобы дать пятками под бока коню…
Протяжный вой и грохот раздались над полем: откуда-то из-за спин куаньлинов вырвалось пламя, клубы дыма – и огромные горящие шары полетели в них, разрываясь на тысячи осколков, оставляя за собой широкие ряды из убитых и покалеченных людей и коней, превратившихся в одно отвратительное кровавое месиво. Лошадь под Нойто присела на задние ноги, испуганно всхрапнув, и у него самого в какой-то момент потемнело в глазах. В следующий момент раздался многоголосый вопль, и Нойто почувствовал, что тоже кричит.
Ослепленный, задыхающийся от страха и бешенства, он послал коня вперед. Ближайший к нему край схватки был смят, раздавлен, куаньлины рвались теперь сквозь ряды ошеломленного противника, прорываясь в центр, чтобы замкнуть кольцо. Шум вокруг становился оглушительным.
Топот копыт приближающейся конницы у себя за спиной Нойто ощутил, скорее, телом, чем слухом. На миг окатила волна ожидания неминуемой смерти: если сзади идут свежие силы куаньлинов… Нойто обернулся, и заорал что есть мочи – на этот раз от облечения, увидев на подъезжающих пушистые сурочьи и волчьи шапки и узнав степных лошадей. В следующие несколько мгновений всадники поравнялись с ним, подхватили его и буквально внесли в центр удара. Нойто с размаху налетел на чью-то лошадь, увидел красный флагшток, привязанный к обтянутой кожей спине и рубанул скорее машинально: всадник нелепо взмахнул руками, покачнулся – и в следующий миг слетел с седла. Рядом с ним с размаху врубались в схватку свежие кони, мелькали руки с мечами. Только спустя какое-то время Нойто по вырывающимся из груди яростным воплям понял, что его окружают… женщины. Однако думать не было времени, и Нойто только успевал отбивать сыпавшиеся на него удары: куаньлины, помимо мечей, были вооружены длинными пиками, которые были бесполезны в ближнем бою, однако очень опасны там, где схватка оставляла для этого достаточно места. На глазах Нойто такая пика с размаху распорола одной из всадниц плечо и с отвратительным хрустом пробила грудную клетку. Изо рта у женщины полилась темная кровь, и она упала под копыта беснующихся лошадей.
Однако в ближнем бою женщины оказались сильны и ловки, – и, как все степняки, они намного лучше управляли лошадьми. Нойто понял, что многие куаньлины плоховато держатся в седлах, еще раньше, и теперь старался не столько дотянуться до своих противников, сколько заставить лошадь сбросить их: в такой каше это означало почти верную смерть. Ему удалось завладеть вражеской пикой, и он теперь пользовался ею намного успешнее: концом пики норовил достать лошадей, которые, будучи куда менее выученными, чем выносливые лошадки степей, вставали на дыбы и сбрасывали неумелых всадников от малейшей царапины или даже просто испугавшись красных кистей, привязанных под наконечником.
Его что-то ударило в плечо, и он не сразу понял, что на него навалился вражеский труп с разрубленной спиной. Спихивая его, Нойто отвлекся и чуть не угодил под удар пики, – блестящее лезвие шириной с его ладонь свистнуло рядом с ухом, красная кисточка под наконечником шелковисто коснулась щеки… Точный удар наотмашь полоснул по горлу целившегося в него куаньлина: красная полоса расцвела под открытым, захлебывающимся ртом, сменившись противным бульканьем. Нойто поднял глаза на руку, державшую меч, встретился с синими, как горечавка, глазами. Судя по ладной светлой кольчужке, серебристо блестевшей из ворота кожаной рубашки, женщина была вооружена куда лучше него. Нойто, правда, не успел даже удивиться этому: женщина издала пронзительный переливчатый визг, перекрывший все другие звуки, и по ее сигналу всадницы начали пробиваться к своей предводительнице, не давая схватке нарушить их ряды.
Грохот и дым. Огонь, одуряющая волна жара, мгновенно спалившая ресницы и брови. Пронзительный визг умирающего коня, и еще более пронзительный – женщины где-то впереди… Огненный шар взорвался в нескольких корпусах впереди перед Нойто, во все стороны разлетелись раскаленные осколки. Один из них, утыканный шипами, просвистел у его над головой. Женщина с синими глазами закричала, когда одна из соседних к ней девушек вылетела из седла и осталась лежать, будто тряпичная кукла: железный колючий шар угодил прямо ей в лицо, превратив его в кровавую кашу. Однако ужасная машина не пощадила и куаньлинов: прицел был неточным, и, в то время как степняков только слегка задело, в рядах куаньлинов образовался ужасающе широкий след из изуродованных дымящихся тел…
Они безо всякого приказа ринулись в образовавшийся проем, добивая тех, кто остался жив и теперь силился прийти в себя. Оглушенные и обожженные, куаньлины почти не сопротивлялись. Всадницам без труда удалось расколоть их, спутав построение, и теперь они, скорее отступали, ощетинившись пиками.
Где-то далеко, над полем, взмыл незнакомый гудящий металлический звук. Услышав его, куаньлины перестали изображать даже видимость нападения. Сбившись, насколько это было возможно, в плотную массу, они шаг за шагом начали отходить.
Неужели победа? Лезть на пики Нойто не хотелось, как, впрочем, и остальным. Остановив коней, они наблюдали, как уходят куаньлины и только теперь, когда сумерки сгустились и разглядеть что-либо было совсем сложно, Нойто понял, как мало их осталось – и победителей, и побежденных. Снег под ногами был изрыт, темными пятнами валялись трупы, и определить, где свои, а где враги, казалось совсем невозможным.