Говорить о революции в государстве Габсбургов трудно уже потому, что в каждом из больших владений короны она имела специфический характер. Что же касается непосредственно Австрии или, еще уже, — Вены, то там все выглядело весьма своеобразно. По словам знатока новой истории Австрии Г. Л. Миколецки, «истоки мартовской революции не очень отчетливы, и первоначально она коренилась в идеалах». Ее по праву называли революцией «общественного мнения»[1097]. Ведущую роль в ее подготовке сыграли литераторы, которые, вопреки цензуре, оказывали сильное воздействие на настроения в обществе: от посетителей кафе до завсегдатаев аристократических салонов.
Но наибольшей убойной силой отличались не книги, газетные и журнальные статьи, а прежде всего анекдоты, эпиграммы и просто остроты, распространявшиеся по бесчисленным и неподконтрольным властям каналам «пропаганды шепотом». Среди авторов «крылатых выражений» называли таких крупных поэтов, писателей и публицистов (часто все это совмещалось в одном лице), как Франц Грильпарцер, Николаус Ленау, Анастазиус Грюн (псевдоним графа Антона Ауэрсперга), Генрих Лаубе.
Огромной популярностью пользовался поэт и драматург-комедиограф Эдуард фон Бауэрнфельд. «Бауэрнфельд благодаря своему злому языку в один час успевал сделать больше, чем дюжина запрещенных брошюр в течение года»[1098], — так оценивал влияние этого литератора один из современников.
Чрезвычайно колоритной фигурой был актер-комик и вместе с тем литератор Иоган Нестрой. Незаурядное комедийное мастерство еще больше расцвечивало его шутки и анекдоты, допекавшие сильных мира сего.
Как и в 1830 г., князь получил известия о революционных событиях в Париже от Ротшильдов, пользовавшихся телеграфом. «Все кончено!» — такова была его первоначальная реакция на весть о падении Луи-Филиппа и Гизо. Шока на сей раз он не испытал, видимо, потому, что известие не было для него столь неожиданным.
Противоречивыми чувствами охвачена и Мелани. Для нее Луи-Филипп оставался нелегитимным монархом. Она не раз демонстрировала свою неприязнь к Орлеанской династии. В ее свержении княгиня видела возмездие, но в то же время испытывала к жертве революции что-то вроде сочувствия: «Божественная справедливость ужасна»[1099].
Клеменс резонерствует, повторяя стандартные обвинения против Луи-Филиппа: своим потворством либералам король способствовал победе радикалов. «Европа вернулась к 1791 и 1792 гг.!» — восклицает он. Затем князь ставит вопрос: «Не дойдет ли дело до 1793 г.?»[1100] Об этом речь идет в письме Фикельмону (1 марта). В тот же день в письме прусскому генералу Каницу он несколько заостряет мысль: «Сегодня Европа стоит перед 1793 г., но тогда она была менее восприимчива к болезни, губящей Францию»[1101].
Крах Луи-Филиппа более чем убедительно показал, что политика «золотой середины» не в силах противостоять радикализму. Это широко разветвленный международный заговор против существующего порядка вещей. В свое время многие правительства сумели объединиться против него и одержали над ним немало побед. Теперь же рассчитывать на солидарную международную акцию не приходится.
Не оправдались надежды на Пруссию. 4 марта Меттерних встречался с доверенным посланцем Фридриха Вильгельма IV генералом Радовицем. Переговоры шли о совместных действиях в случае угрозы со стороны революционной Франции. Воспользовавшись ситуацией, Пруссия предложила на переговорах реформу Германского союза с целью повышения в нем собственного статуса. В конце концов австрийский канцлер был вынужден уступить и согласиться на созыв некоего Союзного собрания.
Для него сейчас главное — как можно скорее провести мобилизацию войск германских государств. Время не терпит, под южногерманскими государями уже шатаются троны. Канцлер предостерегает их от каких бы то ни было уступок, вдохновляет на противостояние революционной волне.
Меттерних выступает также за проведение конференции послов Австрии, Пруссии, России и Англии вместе с представителем Германского союза, чтобы обсудить возможные меры против угрозы, исходящей от революционной Франции. Клеменс даже согласен на Лондон, лишь бы только конференция состоялась и Пальмерстон пообещал бы не вмешиваться в итальянские дела.
Но британский министр не намерен подыгрывать своему злейшему врагу. Теперь пришло его время отплатить Меттерниху за высокомерные поучения. Бывший тори не без ехидства преподал князю урок консерватизма в британском стиле. Хотя он обращался к австрийскому послу графу Дитрихштейну, но слова его предназначались канцлеру: «Упрямо держась за политический статус-кво в Европе, князь Меттерних считает себя хранителем существующего порядка вещей. Мы же, напротив, осознаем себя консерваторами, вследствие того что мы рекомендуем идти на уступки, реформы и улучшения везде, где общественное мнение требует того и считает это необходимым. Вы же повсюду их отвергаете. Когда у вас покой и порядок, вы объявляете уступки бесполезными. Вы отвергаете их и в моменты возбуждения и возмущения, чтобы не ослаблять власть и не создавать впечатления, что вы отступаете под нажимом. Вы упорно отвергаете все, чего требует общественное мнение вашей страны и стран, на которые распространяется ваше влияние и которые находятся под вашим покровительством… Нет, консерватизм отнюдь не означает неподвижности»[1102].
Прусский король все больше увязает в своих собственных проблемах. Огонь революции подбирается и к Берлину. Фридриху Вильгельму впору самому просить помощи.
Остается только российский император. И он не заставил себя долго ждать. Его «строгая и благородная речь, — пишет Мелани, — подлинный бальзам на наши раны»[1103]. Николай I недвусмысленно дал понять лорду Пальмерстону, что он выступает в качестве гаранта статус-кво в Италии. Это означало, что он брал на себя ту же роль и относительно австрийских владений на Апеннинском полуострове. Для Меттерниха это было чрезвычайно важно на случай вмешательства революционной Франции на стороне итальянцев, выступавших за национальную независимость и либеральные преобразования.
Российский император пообещал также займ на 6 млн рублей. Он выразил готовность через три месяца отправить в помощь союзникам 35 тыс. солдат. В свою очередь он потребовал от Фридриха Вильгельма IV мобилизовать силы Пруссии и Германского союза, так как Австрия едва ли способна на что-либо более, кроме защиты своих итальянских владений, левого фланга альянса северных держав. «Будь спасителем Германии и доброго дела, смело держись на высоте положения и не уклоняйся от задачи, которая предопределена тебе Провидением»[1104], — по-родственному подбадривал Николай I прусского короля. На Австрию российский император не очень рассчитывал.
Между тем в мартовские дни 1848 г. почва уходит из-под ног германских государей. «Вести из Германии, — записывает Мелани, — становятся все хуже; в подлинном смысле слова Германии больше нет, потому что владетельные господа пошли на уступки, а после этого их стали изгонять. Сегодня нервы так напряжены, что требуются сверхчеловеческие моральные силы, чтобы не поддаться крайнему раздражению»[1105]. Не оправдал ожиданий Николая I и Фридрих Вильгельм IV. Король все время колеблется между рекомендованными ему царем решительными мерами и готовностью пойти на уступки.
Под мощным прессом оказался и сам Меттерних. Еще 3 марта лидер венгерских радикалов Л. Кошут потребовал конституции для империи и права на создание собственного правительства для Венгрии. 4 марта получило конституцию Сардинское королевство. 11 марта чехи потребовали полного равноправия с немецкой нацией. Пошла настоящая цепная реакция.
Со всех сторон Меттерниху советуют идти на уступки. Старый, правда нелюбимый, сотрудник барон Вессенберг буквально заклинал канцлера: реформы сверху еще могут предотвратить революцию. Супруг королевы Виктории принц Альберт и бельгийский король Леопольд тоже склоняют князя попытаться снять напряжение с помощью уступок. «Кто в такое время не желает проводить реформы, тот получает революцию»[1106], — изрек убежденный монархист, воспитатель наследного принца Франца Иосифа Ярке.
В Вене началась «петиционная лихорадка». Петиции чаще всего адресовались членам императорского семейства. Активизировались различные объединения, союзы и кружки (ферейны), а также представители сословий. Наряду со свободой слова, печати, преподавания они требуют создания представительных органов. Пришло в движение гражданское общество, развитие которого политика Меттерниха лишь притормозила, но не смогла остановить. Поистине вездесущими оказались венские студенты. Именно их усилиями во многом поддерживался высокий тонус общественной активности.
Клеменс верен себе. Он сохраняет удивительное спокойствие и самообладание. Видимо, еще и потому, что не способен оценить качественно новые черты ситуации. К событиям 1848 г. он подходит, опираясь исключительно на прошлый опыт, на апробированные тактические методы. Несмотря на бурный темп развития событий, он считает, что не следует торопиться; нужно дать ситуации «созреть». В конце концов сами революционеры перегрызутся друг с другом, как это уже не раз бывало в прошлом. Проводить реформы под давлением улицы — это все равно что подбрасывать хворост в огонь.
С Меттернихом солидарен его старый соратник, шеф полиции Седльницкий. Так, утром 12 марта он убеждает Мелани, что ничего не произойдет. Оптимизм излучает «Венская газета»: император, по ее уверениям, может рассчитывать «на доверие и мощное содействие верных сословий своей империи, как всех классов верноподданных, в сердцах которых заложена приверженность к законопорядку и которые даже в столь бурное время сохранили способность учитывать последствия, к коим неизбежно привел бы противоположный путь»