Если Клеменс еще мог горделиво ожидать приглашения из Вены, то тяжело больную Мелани просто неудержимо тянуло домой. 27 марта 1850 г. Меттерних направил Шварценбергу письмо, в котором добивался конкретного ответа на вопрос о скорейшем возвращении. Ставить так жестко этот вопрос его побуждает долг главы семейства. Сам он вполне мог бы довольствоваться моральным комфортом заграничного бытия.
Князь давал понять министру, что не собирается вмешиваться в политическую жизнь Австрии. За его плечами более пятидесяти лет политической деятельности, что само по себе достойно музея. Для человека в возрасте 78 лет, писал Меттерних, «в первом ряду из сохранивших для него значение чувств — потребность в покое»[1189].
В письме Шварценбергу бывший канцлер не упустил случая подтвердить свою неизменную приверженность консервативному принципу. За два дня до беседы с Доносо Кортесом он также затрагивает вопрос о «системе Меттерниха». Князь обвиняет «слепых реформаторов», которые в марте 1848 г. под видом свержения его системы на самом деле свергали империю. Понятие «система Меттерниха» — пустой звук, она «превратилась в своего рода знак и как таковой не имеет никакого значения»[1190].
IV
Наконец, 6 апреля 1851 г. Франц Иосиф разрешил Меттерниху вернуться в Габсбургскую империю. Сборы заняли более двух месяцев, и только 9 июня княжеское семейство покинуло гостеприимную Бельгию. Князь успел подружиться с королем Леопольдом I; тот предоставил для отъезда четы свой вагон. Через два дня Клеменс оказался в своем любимом Йоханнисберге.
Добрый десяток страниц дневника Мелани — сплошное перечисление визитеров. Причем она оговаривается, что «они не все в равной мере интересны, потому речь идет только о выдающихся людях»[1191], что в ее понимании означало главным образом знатных.
«Хотя я и не держу открытый стол, ежедневно прибывают визитеры из Франкфурта и совсем близких и достаточно дальних окрестностей. В Йоханнисберг устремились и консерваторы, и бунтари»[1192], — с нескрываемым удовольствием констатирует Меттерних, которому явно льстит такое повышенное внимание. На какое-то время его возвращение становится центральной темой ежедневных газет. «Из прилагаемых мною газетных вырезок, — пишет Клеменс дочери Леонтине, — ты увидишь, насколько мое пребывание здесь занимает публику»[1193].
Из Франкфурта к Меттернихам приезжал будущий российский канцлер князь Горчаков. Хотя он и не относился к друзьям семейства, но на радостях и его, по словам Мелани, встретили с удовольствием. Особенно польстило экс-канцлеру посещение Йоханнисберга прусским королем.
В этом круговороте общения не затерялся и начинающий прусский дипломат, которому предстояло в недалеком будущем сыграть ключевую роль в деле разрушения тщательно выстроенного Меттернихом европейского эквилибра. Мелани отвела этому персонажу абзац в своем дневнике за август 1851 г., где говорилось следующее: «Прусский посланник господин фон Бисмарк, который заменил в бундестаге генерала фон Рохова, провел у нас день. Он долго разговаривал с Клеменсом, и у него, кажется, самые лучшие политические принципы. Мой муж проявил к нему большой интерес. Он показался нам приятным и чрезвычайно умным»[1194].
Все же не стоит переоценивать значения встречи этих двух незаурядных и столь непохожих друг на друга исторических фигур. Тем более Меттерних был уже, как говорится, вне игры, а Бисмарку еще предстояло проделать большой путь, чтобы стать «железным канцлером», одним из главных вершителей европейской политики. Того и другого сближала мысль о необходимости союза между Австрией и Пруссией. Но каждый из них представлял себе такой союз по-своему, поскольку главную роль в нем отводил своей собственной стране.
Меттерних готов был допустить определенное, строго регламентированное усиление Пруссии в рамках Германского союза. В связи с этим он использовал понравившийся Бисмарку термин «насыщение». Конкретнее имелось в виду усиление прусского влияния, прежде всего военного, в плане защиты северогерманских малых государств. Как позднее выяснилось, Бисмарк понимал термин «насыщение» в буквальном смысле слова и весьма расширительно.
В отличие от Бисмарка, Меттерних был убежденным и последовательным федералистом. Федеративное устройство Германского союза лучше всего обеспечивало преобладание в нем Австрии и вообще соответствовало структуре самой Габсбургской империи. Да и саму Европу князь видел в идеале как своего рода конфедерацию государств.
Но гораздо важнее в начале 50-х гг. было то обстоятельство, что взгляды экс-канцлера находились в противоречии с политическим курсом его преемника князя Ф. Шварценберга. Возможно и в этом заключалась одна из причин затяжки возвращения Меттерниха домой. Еще в 1849 г. он советовал «дипломату своей школы» обратиться с целью ориентации к докладу, который был написан им еще в 1817 г. для императора Франца I. Меттерних тогда еще не предполагал, насколько далеко расходятся его позиции с подходом человека, которого он считал своим учеником.
Встреча со Шварценбергом состоялась только через три с половиной месяца после возвращения Меттерниха. «25 (сентября. — П. Р.) приходил Феликс Шварценберг и очень долго и дружески беседовал с Клеменсом. Также и по отношению ко мне он держался очень любезно»[1195], — скупо сообщала Мелани. Но за дружеским поведением и любезностью скрывались принципиальные противоречия. Как и Бисмарк, пожалуй, даже раньше, Шварценберг осознал значение национальной идеи и решил оседлать ее. Тем самым он надеялся перехватить инициативу у Пруссии, не допустить, чтобы пруссаки стали знаменосцами германского национализма и благодаря этому лишили Австрию ее доминирующей роли в Германии.
Будучи, как и Меттерних, консерватором, Шварценберг, с его авантюрным характером и острым политическим чутьем, понимал необходимость обновления империи. Само падение Меттерниха убеждало в необходимости этого. Основными направлениями политики Шварценберга стали централизация и германизация.
После революций 1848 г. Пруссия взялась за перекройку Германского союза, чтобы обеспечить себе лидерство. Мощной притягательной силой были ее тесные и разветвленные экономические связи с малыми и средними германскими государствами.
В этой ситуации Шварценбергу нельзя было терять времени, и он действовал решительно, по-военному, нередко пренебрегая дипломатическими условностями. При поддержке России и Франции ему удалось навязать пруссакам унизительное Ольмюцкое соглашение (29 ноября 1850 г.). В соответствии с его условиями Германский союз вернулся к прежней конфигурации, которую попыталась было изменить в свою пользу Пруссия. Ольмюцкое унижение стало важным импульсом в формировании Бисмарка как политика, он не мог примириться с тем, что отношения между Пруссией и Австрией стали напоминать «отношение Лепорелло к Дон-Жуану»[1196].
Такая политическая манера явно не соответствовала «школе Меттерниха». В действиях Шварценберга изощренный мастер дипломатии усматривал «нечто резкое, солдатское»[1197]. Британская королева Виктория, весьма заинтересованная в германских делах, отозвалась в одном из своих писем о главе австрийского правительства как о невыносимом человеке, «австрийском Пальмерстоне»[1198].
Друживший с британским послом, герцогом Уэстморлендским, Меттерних показал это письмо Шварценбергу. Тот как будто встревожился и взял более тактичный тон, во всяком случае в отношениях с Англией, за что Уэстморленд благодарил Меттерниха.
Менее удачным было посредничество князя между Шварценбергом и его тестем фельдмаршалом Виндишгрецем. «Князь Виндишгрец, — свидетельствует Мелани, — прибыл и навещает нас ежедневно. Я нашла его выражения умереннее, чем ожидала. Клеменс прилагает много усилий, чтобы добиться сближения между ним и его зятем князем Феликсом Шварценбергом, но безуспешно»[1199].
Конечно, яблоком раздора были не столько личные взаимоотношения князей-родственников, сколько расхождения политические. Виндишгрец был ведущей фигурой аристократической фронды, настроенной против, как пишет Србик, «неисторической централизации и нивелирования»[1200]. Если же говорить еще точнее, то централизации и германизации. Венгерские, чешские и польские аристократы опасались чрезмерного усиления немецкого элемента в многонациональной империи.
Кроме того, аристократии, независимо от национальной принадлежности, не нравилось, что их высокородный собрат невысоко ставил ее деловые и политические качества. «У нас совсем нет дельной с политической точки зрения аристократии, и институт, подобный английской палате пэров, был бы для Австрии совершенно неподходящим, бесконечно осложняющим задачи правления»[1201], — так оценивал князь Феликс Шварценберг имперскую аристократию в письме к еще находившемуся в изгнании Меттерниху.
Виндишгрец и его единомышленники ожидали возвращения экс-канцлера с надеждой найти в нем духовного лидера. Но Меттерних благоразумно воздержался от сколько-нибудь заметного участия в общественной жизни, хотя по каналам личного общения, безусловно, оказывал на нее некоторое влияние.
Шварценберговские централизация и германизация были по сути двумя сторонами одной и той же медали. Сам министр предпочитал говорить об унификации, выравнивании. Свою точку зрения он изложил в докладе на имя императора, датированном 6 февраля 1849 г.: «Ваше Величество признали и одобрили в качестве ведущей идеи правительства унификацию всех объединенных под вашим скипетром народов. Посредством последовательного проведения этого принципа необходимо объединить имеющиеся в большой империи часто сталкивающиеся друг с другом элементы в едином гармоническом взаимодействии и тем