В конечном же счете, сокрушался экс-канцлер, Австрия настроила против себя практически всех. Была оскорблена Россия, сохранилось недоверие к Австрии Запада. «Россия стала врагом, а Англия и Франция не стали друзьями»[1224], — таков, по словам Г. фон Србика, плачевный результат отхода от курса Меттерниха. Ситуацией ловко воспользовался сардинский министр, искусный дипломат граф Камилло Бензо Кавур, чтобы посылкой войск в Крым заслужить поддержку в деле объединения Италии.
V
Завершение Крымской войны, на взгляд Меттерниха, не принесло подлинного умиротворения: «Пушки вернулись в арсеналы, а военные корабли в порты. Политический мир заключен, но это сиюминутный мир, а не мирный порядок и не социальный мир. Подлинного мира Европа не получила»[1225].
Меттерниха страшит возможность сближения между Россией и Францией. Этим двум странам проще иметь дело друг с другом, пишет он в очередном наставлении Буолю: «У обоих государств нет непосредственного соприкосновения друг с другом»[1226].
Особенно князь опасается англо-французской антанты, которая, по его мнению, возникла по вине императора Николая I. Конечно, между союзниками много разногласий, ставящих под сомнение долговечность их альянса, но, к несчастью, по итальянскому вопросу их позиции наиболее близки.
Обозревая перспективы на будущее, князь в конфиденциальном письме сыну Рихарду (от 4 января 1857 г.) позволяет себе критику по адресу императора Франца Иосифа. Результатом его политики явилось то, что «Австрия сегодня находится в одиночестве. Такую позицию не назовешь удобной». Далее следует предостережение сыну: «Все сказанное должно остаться между нами»[1227].
Когда спустя полтора года Меттерних в очередной раз затрагивал тему «одиночества» Австрии в письме Буолю, он во всем винил прежде всего социальную революцию, охватившую Европу с 1789 г. Она привнесла беспорядок во все сферы общественной жизни, подорвала эквилибр. В таких обстоятельствах даже большому государству не остается ничего другого, как вести себя подобно «капитану корабля, оказавшегося в море, усеянном рифами, посреди густого тумана»[1228]. «С кем идти сегодня Австрии?» — риторически вопрошал бывший канцлер. На этот вопрос у него (едва ли не впервые в жизни) нет ответа.
Вообще он не уверен, что в настоящее время возможен какой-либо альянс на основе правильной правовой базы и ясно выраженной воли. Франция, с определенными модификациями, идет по тому же пути, на который она встала 69 лет назад. Французский парламентаризм в духе Монтескье подрывает и разрушает представительную систему в Англии. При этом «морские державы» движутся навстречу друг другу. Россия втягивается на самоубийственный путь; у Пруссии нет настоящего руководства. Правда, Австрийская империя в эпохи всеобщего беспорядка обнаруживала удивительную способность к сопротивлению[1229]. Оставалось надеяться только на это.
Примириться с мыслью об «одиночестве» Австрии творцу альянсов и коалиций было трудно.
За несколько месяцев до кончины Меттерних отправляет письмо Дизраэли, где объясняется в любви Англии и проводит свою излюбленную идею: «Великая морская империя… и континентальная центрально-европейская держава, у которой нет интересов на море, всегда кончают тем, что сходятся друг с другом, идет ли дело о вопросах общего характера или же о вопросах, затрагивающих их прямые интересы»[1230].
В то же время страх перед Францией, а точнее, перед революционной угрозой, постоянно, по убеждению князя, исходящей от нее, побуждал его обращать свои взоры и на Восток. Видимо, в глубине души у него теплилась надежда на то, что время поможет смягчить последствия австрийской «неблагодарности», тем более что и восточный консервативный союзник не раз своими односторонними действиями наносил тяжелые удары по интересам Габсбургской империи.
Свое восприятие современности Меттерних выразил английским словом darkness[1231], т. е. тьма, мрак. Главное зло, нависшее над миром, резюмируется тоже одним словом — «социальная революция». С ней связано много всяческих «измов».
К числу главных объектов критики князя относится и либерализм. Само это понятие он считает «бессодержательным», неким «общим местом», «пустым орехом»[1232]. Но это не умаляет его опасности. Многие государи XVIII и XIX веков пострадали от того, что были чересчур либеральными. Опасность либерализма усугубляется тем, что он органически связан с борьбой за национальные цели народов, стремящихся к независимости. Дипломатию, признающую ценность «национальности», Меттерних квалифицирует как «либеральную»[1233].
Не менее жестким атакам подвергается и другой «изм», а именно «парламентаризм». Поводом для одной из них стала статья Доносо Кортеса, вдохновившая князя. Он оценил ее как подлинный шедевр и счел определение испанца «исчерпывающим»: «Парламентаризм — это революционный дух в парламенте»[1234]. Все же князь не удержался от того, чтобы развить мысль испанского консерватора, использовав для характеристики того же самого явления слова «подслащенный радикализм»[1235]. Он еще готов был кое-как примириться с британским дореформенным парламентаризмом как некой островной экзотикой, но даже применительно к Англии в расширении избирательного корпуса ему уже виделось подобие революции. Дальше сословного представительства уступчивость князя не простиралась.
Могло показаться, что пребывание в Англии и Бельгии смягчило консерватизм Меттерниха. Но, что хорошо для этих стран, не годилось, на его взгляд, для Австрийской империи. Здесь князь оставался прежним Меттернихом. Предпосылкой выживания Габсбургской монархии, по его непоколебимому убеждению, являлась «неизменность консервативных принципов, на которых покоятся политика и само существование нашей империи»[1236].
Либерализм, парламентаризм, национальный принцип — все это подрывает фундамент австрийского государства. Его структура особенно уязвима для негативных, по оценке Меттерниха, тенденций времени. «Ни в одном политическом организме, — писал он Буолю, — общая ситуация не вызывает столь очевидных трудностей, как в нашей империи, чье существование покоится на различии рас, на последствиях ее географического положения и ее истории. В силу этого она более, чем любой другой политический организм, придерживается определенных условий, жестких и точных»[1237].
Не забывает князь отметить и роль религиозного фактора: «Падение империй всегда находится в прямой связи с распространением неверия»[1238].
Разумом Клеменс был по привычке погружен в анализ текущих политических дел, выступал в качестве пророка и эксперта, но его душа и сердце жили в другом временном измерении, в иной эпохе, самой для него дорогой. Естественно, это было наполеоновское время. Время молодости, великих дел и великой любви. По сути князь продолжал греться в лучах посмертной славы одного из самых великих персонажей мировой истории.
Хотя Меттерних играл первостепенную роль в истории первой половины XIX в., для многих он был гораздо интереснее не этим, не своими делами и мыслями, а тем, что ему довелось общаться с императором французов, вести политическую игру вместе с ним и против него. Не случайно его устные рассказы о Наполеоне пользовались неизменным успехом и приковывали к нему внимание самых взыскательных и капризных завсегдатаев аристократических салонов.
Повествуя о делах давно минувших дней, Клеменс, разумеется, стремился всячески приукрасить свою собственную роль в истории, подать себя в самом выгодном свете. Слушатели охотно прощали ему вполне понятную слабость, пропуская мимо ушей самовосхваления ради того, чтобы насладиться лакомыми кусочками, интересными, только рассказчику ведомыми деталями из жизни Наполеона, уникальными штрихами к его портрету. Еще перед слушателями проходила череда колоритных фигур из наполеоновского окружения, императрица Жозефина, знаменитая красавица, сестра императора Полина Боргезе, Талейран и многие другие.
Со щемящим чувством ностальгии постаревший «красавец Клеман» вспоминал о балах и празднествах первой империи. В его разговорах, как писал Србик, все сильнее ощущался «культ наполеоновской эпохи»[1239]. В письме леди Уэстморленд, жене британского посла, а главное — племяннице Веллингтона — Меттерних характеризовал наполеоновское время как «суровое» и «даже героическое»[1240]. Та эпоха настолько превосходила современную, насколько великий Наполеон I превосходил своего племянника Наполеона III.
Период борьбы с Наполеоном князь называл «самой серьезной эпохой» в своей жизни[1241], еще раз невольно признавая, что его собственное место в истории во многом предопределялось величием той фигуры, с которой ему довелось столкнуться.
С самым острым любопытством Меттерних читал все публикации, посвященные людям и событиям славной эпохи. Среди них выделялась многотомная «История консульства и империи» Адольфа Тьера, консультировавшегося с Меттернихом, самым выдающимся из оставшихся в живых деятелей той поры. Наверное, он был и самым въедливым читателем того тома исследования Тьера, в котором детально рассматривались события с мая 1812 г. по июнь 1813 г. Этот том увидел свет в начале 1857 г. «Никогда не ожидал, — признавался Меттерних все в том же письме леди Уэстморленд, — что мне доведется найти такой достоверный отчет об австрийской политике между 1812 и 1813 гг. именно во французском труде, а тем более вышедшем из-под пера Тьера, с которым у меня были лишь две короткие встречи и который был моим решительным противником в период своих ми