нистерств»[1242].
Через несколько дней князь делится своими впечатлениями об этом томе Тьера со столь компетентной особой, как герцогиня Саган, т. е. наследницей Вильгельмины, ее младшей сестрой Доротеей, носившей ранее титул герцогини Дино. По своему содержанию, замечает Клеменс, этот том «вполне справедлив»[1243].
Воспоминания о славном прошлом побудили князя заглянуть в официальные архивные материалы. Среди документов ему попался на глаза номер «Монитора» за 5 октября 1813 г., испещренный его собственными карандашными пометками. Свои впечатления и мысли, начертанные тогда на полях газеты, Клеменс оценил чрезвычайно высоко. «Месье Тьеру, — пишет он герцогине, — чтобы написать политическую и моральную историю первых восьми месяцев того памятного года, безусловно, нет нужды знакомиться с прочими актами для истинности своего повествования»[1244].
Летом 1857 г. в Йоханнисберге состоялась третья и последняя встреча Меттерниха с Тьером. В письме от 4 августа князь искренне благодарит француза за удовольствие, полученное от общения с ним. Тьер — историк наполеоновской эпохи заставил его забыть о вражде с Тьером-политиком. В труде своего бывшего политического противника князь, по словам Э. Корти, «увидел доказательства того, что он, Клеменс, и только он один верно разглядел как великие свойства, так и слабости Наполеона I»[1245].
В последние годы жизни на долю князя выпали и семейные радости. Из шести оставшихся в живых детей от трех браков с ним жили две дочери его и Элеоноры: Эрминия, никогда не выходившая замуж, и Леонтина, чей муж, «дьявольский наездник» Мориц Шандор, находился в пражском приюте для душевнобольных. Рихард, рождение которого стоило жизни красавице Антуанетте, служил в парижском посольстве. Два сына от Мелани, Пауль и Лотар, проходили военную службу, а Мелани-младшая с 1853 г. была замужем за представителем своего клана — графом Йожефом Зичи.
Вместе с Леонтиной жила ее дочь, внучка князя, Полина Шандор. К изумлению родных, во время своего венского отпуска 1856 г. 26-летний Рихард попросил руки 19-летней Полины. Мать пришла в замешательство, но «дедушка» был в восторге. «Я останусь для тебя дедушкой, — говорил Клеменс внучке, — ты не должна называть меня тестем, как дедушка я тебе гораздо ближе»[1246].
Уже в 1857 г. Полина родила девочку, которую назвали Софией. Так Меттерних стал прадедом. Князь проявил большой интерес к жизни молодых. Они вскоре оказались в Дрездене, где Рихард занял пост имперского министра при саксонском короле. Дрезден был не так уж далеко от меттерниховской резиденции в Кёнигсварте, что позволяло родственникам часто встречаться.
Именно Полина оставила в своих воспоминаниях подробное описание распорядка дня деда в последний период его жизни. Князь по давней привычке подчинялся довольно строгому режиму. Былое сибаритство осталось в далеком прошлом. Теперь режим не был ему в тягость. Вставал он в 8 часов утра, тщательно одевался. Выпив чашку чая, экс-канцлер усаживался за большим столом, читал газеты, писал письма. По словам внучки, он буквально пожирал все книги, которые вызывали у него интерес. Интересы же его были весьма широки. Большое удовольствие находил он и в фельетонах из парижской «Шаривари». Ее доставляли ему по пятницам. Затем прогулка либо по парку, либо по саду. После обеда короткий, не более четверти часа, сон и чтение вечерних газет. Когда наступала усталость от чтения, князь беседовал с родными.
Почти каждый вечер, обычно после окончания театральных спектаклей, появлялись визитеры. Иногда их было много, что создавало для Меттерниха серьезные трудности. К концу жизни он плохо слышал и потому мог говорить лишь с кем-то одним. Причем собеседник был вынужден переходить чуть ли не на крик. По воскресным и праздничным дням князь ходил к мессе.
Меттерниха навещал в те времена литератор Шмидт-Вайзенфельс, который трудился над его биографией. Перу этого литератора принадлежит обстоятельное описание облика князя: «Редко какой старец может произвести столь импозантное впечатление, как этот. Князю было за восемьдесят, но он все еще держался прямо; его высокая худощавая фигура все еще выглядела несогбенной под грузом лет, воздействию которого ему все же приходилось уступать. У него белоснежные, поредевшие, но сохранившиеся волосы, резкие складки на лице… Лик князя, просветленный возрастом, сохранил следы той былой красоты, которая восхищала женщин и мужчин. И теперь были красота и благородство во всем, хотя черты его выглядели обострившимися и исхудавшими»[1247]. «Ничто не стало некрасивым или неизящным, вся его голова выглядела шедевром стареющей натуры»[1248], — так заключил Шмидт-Вайзенфельд свою зарисовку.
«Вышли ли из него с возрастом шлаки эгоизма?» — ставит вопрос один из сравнительно недавних биографов Меттерниха Хумберт Финк. Вряд ли можно дать однозначный ответ. «Добрый и очаровательный старец, исполненный благожелательства к людям, которые пришли ему на смену… сочетающий черты величия и полное отсутствие высокомерия»[1249], — это из описания барона Иосифа Александра Хюбнера, который, правда, был не просто близким князю человеком, но и его незаконнорожденным сыном.
Однако реакция князя на смерть бывшей любовницы, княгини Багратион, еще раз свидетельствовала о его неистребимом эгоизме. «В самом деле, — только и сказал Клеменс, узнав о кончине Екатерины, — удивительно, что она жила так долго… Ее можно было сравнить лишь с передвигающейся, питающейся и говорящей мумией»[1250].
Смерть исправно делала свое дело. За несколько месяцев до Е. П. Багратион в начале 1857 г. умерла Доротея Ливен. Представлявшего в Париже австрийские интересы Хюбнера Меттерних предостерегал: «Общение с этой женщиной очаровательно, но опасно»[1251]. В том же году ушла из жизни графиня Флора Врбна, когда-то царившая в салоне Меттерниха, восседая на канапе, как на троне. Получив весть о смерти «верного» Кюбека, князь сказал, что он сам и люди его поколения «подобны монументам в разграбленном врагами городе, окруженные со всех сторон нагромождениями развалин и только что возведенными новыми постройками»[1252].
5 января 1858 г. умер фельдмаршал Радецкий, самый известный и удачливый полководец империи. В его честь звучал популярный «Марш Радецкого», сочиненный Иоганном Штраусом. Его смерть в то время, когда из Парижа и Турина поступали тревожные сигналы, выглядела мрачным предзнаменованием.
Последний год своей жизни Меттерних встречал в подавленном настроении. Европейскую ситуацию в письме леди Уэстморленд (6 февраля 1859 г.), он оценивает как кошмар, оскорбление человеческого разума. Вспоминая о своем друге Веллингтоне, князь пишет: «На свое счастье он до этого не дожил»[1253].
В центре внимания бывшего канцлера император Наполеон III и его итальянская политика. Насколько Меттерних любил итальянское небо и солнце, итальянскую музыку, настолько же пренебрежительно он смотрел на Италию под политическим углом зрения. Как уже говорилось, для него Италия — не политическое, а географическое понятие. Более того, название Италия, писал он еще в 1848 г. британскому дипломату Фредерику Лэму, тщетно искать и на географических картах. Вообще итальянская нация представлялась князю как нечто фантасмагорическое[1254].
Поддерживая идею создания итальянского национального государства, Франция тем самым угрожает не только Австрии, но и всей Европе. Между двумя империями, Австрийской и Французской, делится своими мыслями с Виндишгрецем Меттерних, противоречия носят не только политический, но и социальный характер: Франция, приведенная в расстройство социальной революцией, тщетно пытается в течение полувека возвести солидное правительственное сооружение на революционной базе; Австрия, напротив, апеллирует к «силе вещей» как единственному решающему фактору. «Наша империя консервативна»[1255], — подчеркивал Меттерних.
Он жаждет новостей о возмутителе европейского спокойствия Наполеоне III. К разговорам о нем свелись, например, встречи бывшего канцлера с испанским маршалом Нарваэсом и строителем Суэцкого канала Лессепсом, происходившие в конце февраля 1859 г. Испанец специально заехал в Вену из Парижа по дороге в Венецию, чтобы повидаться с князем. Этот собеседник был чрезвычайно интересен Меттерниху из-за его особых отношений с императором Наполеоном III. Совсем недавно маршал был принят главой французского государства. На вопрос князя о том, какое у него сложилось впечатление о настроении императора, Нарваэс ответил следующим образом: «Чувствуется, что этот человек бесповоротно вступил на свой путь»[1256].
Лессепс, естественно, говорил о своих планах по поводу строительства Суэцкого канала. Однако Меттерниха больше занимало другое. Он попросил француза высказать свои соображения о ситуации во Франции. Сведения оказались неутешительными. «Его (Лессепса. — П. Р.) слова, — констатирует князь в письме к графу Буолю, — совпадают с тем, что говорил маршал Нарваэс»[1257].
В ходе разговора с Лессепсом Меттерних выразил сожаление по поводу того, что не может встретиться с императором Наполеоном III непосредственно, как это было с его дядей. Князь вспомнил о своей многочасовой беседе с Наполеоном в дрезденском дворце Марколини, когда он предостерегал императора французов от неминуемого поражения и предлагал ему мир. Теперь он хотел предостеречь его преемника: «Если бы я сегодня встретился бы лицом к лицу с племянником, я сказал бы ему: „Ситуация, которую вы создали, дойдет до логического завершения. Первый же пушечный выстрел, произведенный вами, вызовет тысячи залпов. По моему убеждению, возникнет столкновение между Францией — сегодня это вы — и Европой“»