Надежды на благоприятный исход событий невелики. «Мир, дорогой граф, — печально констатирует в своем послании Буолю экс-канцлер, — пребывает в состоянии безумия»[1259]. Еще пессимистичнее его апрельское (3 апреля 1859 г.) письмо тому же адресату. «Ежедневные новости, — жалуется Меттерних, — разрушают мои способности и парализуют мою добрую волю мыслителя и наблюдателя того беспорядка, в котором пребывают самые важные общественные интересы»[1260].
В Европе уже ощущалось приближение новой войны, запахло порохом. Сардинское королевство усиленно вооружалось. Безусловно, сам по себе Турин не мог надеяться на успех, но его действия должны были подтолкнуть Париж. Ловкими маневрами сардинский министр граф Кавур, с одной стороны, подстегивал нерешительного Наполеона III, а с другой — загонял Австрию в ловушку. Ему было необходимо, чтобы инициатива в развязывании войны исходила от австрийцев. Это обеспечивало не только моральное преимущество сардинцам, но и лишало бы Австрию права обратиться за помощью к Германскому союзу.
Австрия в полной мере пожинала плоды своей неуклюжей внешней политики. Теперь ей не приходилось рассчитывать на помощь бывших союзников: Пруссии, а тем более России. Лишь Англия, не желавшая усиления Франции, пыталась сыграть посредническую роль.
Между тем Буоль сохранял иллюзию насчет поддержки «консервативных держав». Меттерних советовал ему держаться твердо, но сохранять способность к маневру, ни в коем случае не торопить ход событий. В письме от 17 апреля 1859 г. он предостерегал министра иностранных дел от того, чтобы связывать попытки мирного урегулирования с требованием предварительного разоружения Сардинии. Гораздо разумнее, на его взгляд, согласиться с английским предложением о всеобщем разоружении, которое на практике «не идет дальше пустой игры слов»[1261]. Важное значение Меттерних придавал налаживанию отношений с Англией, чьи посреднические усилия давали надежду на выход Австрии из изоляции.
А между тем император и правительство Австрии вели себя подобно разъяренному быку на корриде, где в роли искусного тореро выступал Кавур. И все же Франц Иосиф почувствовал необходимость повидаться со своим старым наставником.
Кайзер появился на вилле Реннвег между 5 и 6 часами утра 20 апреля. Во время неспешной прогулки Франц Иосиф и Меттерних обсуждали внешнеполитическую ситуацию, в которой оказалась империя. Кульминацией разговора стали слова князя: «Ради Бога! Не надо никакого ультиматума!» «Он уже отправлен вчера», — ответил на это Франц Иосиф.
Что же тогда привело его к мэтру европейской политики? Скорее всего, чувство неуверенности в своих решениях и действиях. Но он не мог не понимать, что князь вряд ли одобрит предпринятый им демарш. Возможно, Францу Иосифу нужно было просто облегчить душу, выговориться. Тем более что в его окружении после смерти Шварценберга не было сколько-нибудь сильной фигуры, к которой мог бы прислониться еще только набиравший опыт монарх.
29 апреля австрийские войска выступили в поход против Сардинии, а тем самым и ее союзницы Франции. Случилось то, чего опасался экс-канцлер: Австрия не только ввязалась в войну, но и предстала в роли ее зачинщицы. 4 мая, по совету Меттерниха, Франц Иосиф заменил продемонстрировавшего полную несостоятельность Буоля графом Рехбергом.
Как ни поглощен князь текущими событиями, он продолжает размышлять и над глобальными и абстрактными проблемами. В письме Рихарду (5 мая) он отмечает, что главное зло эпохи — в «непонимании истинного смысла слов». Даже неполный перечень таких «недоразумений» достаточно красноречив: разделение властей, суверенитет народа, вечные принципы 1789 года, основные права, принцип невмешательства, «золотая середина», взаимное сдерживание властей, общественное мнение, национальность и т. д.[1262]
Восьмидесятишестилетие Меттерниха (15 мая) отмечалось в не очень праздничной атмосфере. В напряженной военно-политической ситуации князь тяжелее ощущал груз прожитых лет. «15 мая, — писал гостивший тогда на вилле Реннвег Хюбнер, — он (князь. — П. Р.) отмечал свой восемьдесят шестой день рождения. Он был за столом весел и разговорчив, однако неожиданно резкое изменение его внешности было мучительно воспринято нами»[1263]. Через десять дней, перед отъездом в Неаполь, барон Хюбнер провел с князем все утро, а на прощание услышал от него: «Я был твердыней порядка». Затем Меттерних еще несколько раз повторил эти слова.
Отвечая 20 мая на поздравительное письмо леди Уэстморленд, Меттерних фактически подводит итоги всей своей жизни, большая часть которой, целых 70 лет, совпала с социальной революцией, развязанной в 1789 г. Францией. Прошло 50 лет с тех пор, как он впервые был назначен министром, 65 лет — с момента его вступления на австрийскую службу. И теперь, полагал князь, продолжается смертельная борьба между принципами 1789 г. и вечным разумом. Поэтому и сегодняшнюю отвратительную ситуацию нельзя объяснять одним лишь появлением искусного жонглера (т. е. Наполеона III), который дурачит людей, используя их слабости. «Как видите, — заключает князь, — я вступаю в восемьдесят седьмой год моей жизни отнюдь не с легким сердцем»[1264].
21 мая состоялась последняя встреча Меттерниха с императором Францем Иосифом. Кайзер обратился к бывшему канцлеру с просьбой составить для него текст политического и частного завещания, в которых были бы наилучшим образом и на неоспоримой правовой основе обеспечены права малолетнего наследника и императрицы в случае гибели Франца Иосифа, намеревавшегося возглавить армию. «Казалось, еще раз, — писал Србик, — судьба Австрии в значительной мере отдавалась в руки старого политика»[1265].
Однако экс-канцлер не смог выполнить это последнее поручение императора. Буквально на глазах окружавших его жизненные силы стали покидать князя. Его уход из жизни совпал с поражениями австрийских войск на полях сражений в Италии. Австрийская армия была, как обычно, плохо подготовлена к военным действиям, полководческие дарования графа Дьюлаи вполне соответствовали дипломатическому искусству графа Буоля. 20 мая австрийцы были разбиты при Монтебелло, 30–31 — при Палестро, 4 июня — при Мадженте.
Появление императора Франца Иосифа не повлияло на ход событий. До следующего тяжелого поражения при Сольферино (24 июня) Меттерних не дожил, хотя еще в письме леди Уэстморленд от 20 мая он сообщал, что собирается перебраться в Богемию и сожалел, что это обстоятельство затруднит их встречу.
11 июня князь тихо и незаметно скончался, а вернее было бы сказать — угас. Умер он так же легко, как и жил. Несмотря на военное время, он удостоился торжественных похорон в Карлскирхе. Там собрались эрцгерцоги, имперские князья, рыцари ордена Марии Терезии. Затем гроб с его останками был доставлен в Пласс, где покоились ранее умершие члены его семьи.
Заключение. Меттерниховский ренессанс?
С позиции быстро текущего исторического процесса князь Меттерних может кому-то показаться этаким музейным экспонатом, реликтом ушедшей европейской аристократической эпохи. Вывод, чаще всего извлекаемый из истории его жизни, сводится к тому, что закономерный общественный прогресс восторжествовал над старым порядком и его защитником.
Было бы нелепо с этим спорить, так как для этого вывода есть достаточно веские основания. Однако в наше время, пожалуй, нельзя обойтись, говоря юридическим языком, без особого мнения.
По причуде истории на рубеже XX–XXI веков в Европе и за ее пределами возникли проблемы, побуждающие вспомнить об опыте давно минувших дней, о «веке Меттерниха». Всякое обращение к прошлому высвечивает в нем какие-то новые грани. Это не обязательно должно повлечь за собой ревизию всех прежних представлений, перемену знаков в оценке событий былых времен. Скорее следует вести речь о выявлении новых нюансов, усложнении образов, об отходе от стереотипов.
Да, князь Меттерних потерпел поражение, уступив натиску либерализма и национализма, отождествлявшихся тогда с социальным прогрессом. Но таким ли уж бессмысленным было сопротивление этого символа реакции «духу времени», таким ли уж тотальным было его поражение? В долгосрочной перспективе, с позиций сегодняшнего дня, ответы на эти вопросы не будут простыми и однозначными, как это представлялось, например, большинству современников канцлера.
Известно, что князь Меттерних являл себя миру в двух ипостасях: австрийского канцлера и «первого министра Европы», австрийца и европейца. Он проиграл в том и другом качестве, но поражение поражению рознь.
Более тяжелым и бесповоротным было для Меттерниха поражение как канцлера Австрийской империи, хотя, защищая ее интересы, он проявил незаурядное дипломатическое искусство. Не зря он стал кавалером ордена Марии Терезии. Выдающаяся государыня, она глубже, чем многие ее предшественники и наследники, понимала сильные стороны и слабости Габсбургской империи. «Дальновидный политик, пожалуй, ясновидица, — писал о ней С. Цвейг, — она знает, как непрочен этот случайный союз многих национальностей, какую осторожность, сколько сдержанности, сколько умной пассивности следует проявить, чтобы продлить его существование»[1266]. Именно принципу «умной пассивности», насколько это было возможно, следовал канцлер. Но ему приходилось много труднее, чем императрице. Ведь он был не властителем, а слугой, пусть даже первым, императора, который из принципа своей бабки усвоил лишь существительное — «пассивность».
Хотя Меттерних и обладал способностью гнать от себя мысли о неприятном, он все же осознавал усиливающийся упадок империи. В канун революции, 1 марта 1848 г., он говорил барону Хюбнеру, имея в виду Габсбургскую монархию: «Дом слишком устарел, чтобы можно было пробить в его стенах окна и двери. Нужно строить новый дом. У меня есть для этого идеи, но недостает власти и времени»