Во времена, когда дипломатия еще в значительной мере сохраняла династический характер, матримониальные проблемы приобретали первостепенное политическое значение, брачные союзы становились внешним проявлением союзов политических. То, что в мире простых людей именовалось сводничеством, в мире большой политики было законной частью дипломатии.
Для того чтобы создать династию Бонапартов, Наполеону нужен был наследник. Поскольку его брак с Жозефиной Богарне, в принципе счастливый, оказался бездетным, то встал вопрос о разводе. Слухи о таком повороте дел начали распространяться еще с 1807 г. Причем очень активную роль в этом играла Каролина Мюрат, яростная ненавистница Жозефины и всего клана Богарне. Многие владетельные дома были бы счастливы удостоиться родства с Наполеоном. Некоторые из Бонапартов уже успели породниться со старыми династиями. Однако самому Наполеону нужен был брачный союз не только с древней, но и достаточно могущественной династией, которая после его смерти могла бы служить опорой его наследнику. Поэтому выбор был невелик.
Логическим следствием Тильзита и Эрфурта мог стать российский вариант брака Наполеона. Однако матримониальные намерения императора французов не нашли благоприятного отклика в России, и отнюдь не православие русской великой княжны Анны Павловны, к которой сватался Наполеон, не ее юность были главными препятствиями к породнению Бонапарта с Романовыми. Тесный и долгосрочный союз с Наполеоном не вписывался в политическую стратегию Александра I, да и выскочка-корсиканец был неприемлем в качестве родственника, нельзя было не считаться и с негативным отношением к такому браку в обществе[176].
Но царь не желал раздражать Наполеона немедленным отказом и повел свою игру весьма тонко. Меттерних, всерьез опасавшийся франко-русского союза, с тревогой следил за ходом событий. Очевидно, подходя к царю со своей меркой, он недооценивал кастовый барьер, разделявший российского самодержца, потомка Рюриковичей, и бывшего поручика Бонапарта. Для Клеменса, при всем его снобизме грансеньора, реальная политическая мощь была фактором, перевешивавшим аристократические предубеждения. Кроме того, за годы пребывания в Париже он сумел оценить величие личности Наполеона. Балансу сил Меттерних отдавал предпочтение перед легитимностью. Легитимацией Наполеона в его глазах было удушение им революции, создание могущественной империи. Поэтому он смотрел на императора французов иначе, чем царь, и многие другие представители аристократическо-династической Европы. Это был рационалистический подход в духе реальной политики, сдобренный изрядной долей цинизма.
Бесполезно искать того, кто первым подал идею австрийского брака, претендентов на роль инициатора было много. Она, как говорится, уже витала в воздухе после поражения при Ваграме (хотя и есть свидетельства ее более раннего происхождения). Меттерних стал готовить к этой мысли своего императора. Претендентам на руку эрцгерцогини Марии Луизы Франческо Моденскому (брату императрицы Марии Людовики) и наследному принцу Баварии было отказано. Согласия самой Марии Луизы, естественно, никто не спрашивал. Не посчитались и с мнением ее приемной матери Марии Людовики. В объяснения также особенно не вдавались. Правда, зондаж баварского кронпринца в конце июля 1809 г. вынудил Меттерниха приоткрыть карты несколько раньше, чем ему того хотелось. Состоялся долгий, обстоятельный разговор с Францем, в котором и обсуждалось «дело величайшего значения».
После этого Меттерних отправился в Альтенбург, где встретился с Шампаньи. Князь Лихтенштейн не годился для переговоров по столь деликатному вопросу. Тем более что он не скрывал своего отрицательного отношения к идее отдать выскочке-солдату дочь императора[177]. По дороге в Альтенбург Меттерних имел доверительную беседу с влиятельным французским дипломатом графом Нарбонном (он станет послом в Вене в период крушения наполеоновской империи) на этот же предмет. В Альтенбурге Меттерних ежедневно обедал с Шампаньи, и хотя их переговоры шли не так уж гладко, тема о браке, очевидно, тоже обсуждалась. С отъездом Клеменса партнером Шампаньи стал искусный дипломат граф Бубна, понимавший все с полуслова. Наполеон запустил и пробный шар в виде идеи брака между дочерью Люсьена Бонапарта с кронпринцем Австрии Фердинандом. Наполеона (как, впрочем, позднее и Романовых) совсем не смущало, что Фердинанд был неполноценным умственно и физически. По-видимому, разговоры об этом браке должны были послужить прикрытием зондажа насчет невесты для самого Наполеона.
Из области слухов, предположений, мало к чему обязывающих светских бесед дело переходит на солидную основу после утверждения Меттерниха в доме на Бальхаузштрассе, в госканцелярии. Уже то обстоятельство, что в Париж на смену самому новоиспеченному канцлеру был отправлен князь К. Шварценберг, представитель одного из самых авторитетных аристократических родов Австрии, а в Петербург — граф Сен-Жюльен, свидетельствовало о явном предпочтении Парижу. Правда, Меттерних хотел бы видеть там испытанного в дипломатических баталиях генерала Винцента, но против этого была «русская партия» в Вене, а канцлер был еще не так силен, чтобы настоять на своем. Не был уверен он и в том, какой прием будет оказан в Париже Шварценбергу. На всякий случай князя снабдили личным посланием императора Франца I Наполеону, чтобы избежать унизительной задержки с приемом.
Хлопоты оказались излишними, австрийский посол был принят быстро и радушно. Послание Франца за ненадобностью было предано огню. Шварценберг был просто нарасхват: приемы, прогулки, охота. Опытнейший помощник Флоре и Элеонора, которая вместе с детьми спокойно пережила войну в Париже, опекают Шварценберга — скорее солдата, чем дипломата. Именно Флоре подбросил французам идею брака еще во время мирных переговоров.
Элеонора оказалась главной помощницей мужа в столь ответственном и тонком деле. Выполнять сложную миссию ей было тем проще, что она искренне восхищалась Наполеоном. Император французов чувствовал это и доверял ей. Она окружена теплым вниманием императорского двора. На приеме 21 ноября 1809 г. Шампаньи интересуется у Флоре здоровьем потомства кайзера Франца и особенно его дочери: «Не правда ли, что единственная, у кого крепкое здоровье, кто никогда не болел — это эрцгерцогиня Мария Луиза, о которой еще говорят, что она хорошо воспитана»[178]. Это означало, что в Париже серьезно восприняли сигналы из Вены.
Было бы наивно полагать, что император Наполеон попадает в сеть, расставленную коварным и ловким австрийцем. Конечно, он предпочел бы русскую великую княжну, переговоры французского посла Коленкура насчет руки Анны Павловны вошли в решающую фазу. Однако интуиция подсказывала Наполеону, что следует ожидать отказа. Предстать же перед всей Европой в роли незадачливого жениха императору французов было бы неприятно. Эрцгерцогине в его матримониальной кампании предназначалась роль резервного варианта. Наполеон не хотел форсировать событий, пока не прояснится окончательно ситуация в Петербурге, но к тому моменту все должно было быть наготове.
В конце 1809 г. в Вену с неофициальной миссией прибыл граф Лаборд, вновь поднявший тему о браке дочери Л. Бонапарта с кем-либо из эрцгерцогов, и походя затронул главную брачную проблему. Меттерних повел себя как опытный коммерсант: не стал проявлять эмоций, не очень обнадеживал собеседника, ссылаясь на несговорчивость императора Франца I. Француза такая игра не обманула, да и торопить ход событий не было смысла. В конце концов Меттерних дал понять Лаборду, что готов идти ему навстречу. Светско-дипломатический механизм пришел в движение. Однако в этом случае Меттерних не хотел полагаться только на «естественный ход вещей».
Особенно старалась парижская команда, но, чтобы развязать ей руки, нужно было заручиться полной поддержкой кайзера. Меттерниху удалось добиться этого довольно легко. Впрочем, первые реальные шаги он сделал даже без санкции Франца, не желая терять времени. «Эта идея моя, — говорил министр, — и хотя я не зондировал намерения императора на этот счет, но я уверен, что они будут благоприятны по отношению к делу… которое я рассматриваю как истинное счастье для нас и как славу для моего министерства»[179]. «Я считаю это дело самым великим из всех, которые могли бы в этот момент владеть вниманием Европы», — писал он Лорель в Париж. «Император в этом деле без предрассудков, — отмечает он далее. — И вообще, наши принцессы не приучены выбирать себе супругов по влечению сердца»[180].
«Император, наш августейший господин, — пишет Клеменс своему послу в Париже Шварценбергу, — во всех случаях доказывал, что благо государства — первейший из законов». Далее следуют сугубо деловые указания: «Постарайтесь уточнить, насколько это возможно, вопрос о выгодах, которые Франция может предложить Австрии, исходя из перспективы семейного альянса»[181]. 14 февраля 1810 г. Меттерних пишет Шварценбергу, что согласие Марии Луизы получено: «Она чувствует всю тяжесть жертвы, но ее дочерняя любовь побуждает отбросить все второстепенные соображения, и ее согласие можно рассматривать как вполне надежное… такое положение дел позволяет нам теперь спокойно ожидать официального предложения суверена из Франции»[182].
Насчет спокойствия Клеменс преувеличивал. Пока не было отказа из Петербурга, кошки скребли у него на душе. И на этот раз Наполеон добился своего, заставив Меттерниха нервно суетиться. Последний шлет письма-инструкции Шварценбергу и Лорель, руководит каждым их шагом. Прочие дела министерства отступают на второй план. Шварценбергу не хватает решительности и ловкости. Лаборд, продолжающий играть свою посредническую роль, жалуется Элеоноре на медлительность, нерасторопность Шварценберга. Основная тяжесть ложится на слабые плечи мадам Меттерних.