Тем не менее они смогли поладить друг с другом, причем со временем их отношения становились все более дружескими. Дело, конечно, не только в личных симпатиях. Со стратегической точки зрения для австрийской континентальной державы островная «владычица морей» представлялась оптимальной союзницей. С ней нечего было делить. В то же время и Англия, и Австрия были заинтересованы в том, чтобы закрепить в Европе такой баланс, который позволил бы сковать две наиболее могущественные континентальные державы — Францию и Россию. Именно сотрудничество с Англией и в сиюминутном, и долгосрочном планах должно было укреплять позиции Австрийской империи. Ради этого Меттерних пошел на огромную жертву, когда столкнулся с выбором: дружба с Англией или регентство Марии Луизы.
Пути всех главных союзников пересеклись в небольшом городке Лангре, где прошла их очередная конференция (29 января 1814 г.). Сценарий привычный: русские и пруссаки рвутся в Париж, Меттерних осторожно пытается охладить их пыл. С ним солидарен Шварценберг, которого не привлекала перспектива столкновения с Наполеоном. Позиция Каслри близка к австрийской, он был согласен на перемирие. Вновь начинаются переговоры с представителем Наполеона Коленкуром, на сей раз в Шатийоне. Терявший веру в свою звезду император французов едва не согласился на мир, что вызвало бы шок у союзников. Но затем последовала серия его блестящих побед, Наполеон снова решил положиться на свой гений, а союзники были повергнуты.
Наполеон надеялся не только на свои победы, но и на развал коалиции. Противоречия среди союзников действительно крайне обострились. За спиной царя Меттерних вел переговоры не только с Каслри, но и Гарденбергом. Ему же приходилось улаживать трения между царем и Шварценбергом. Чувствуя свою силу, Александр I был склонен проводить собственную политику, не очень считаясь с партнерами. В мартовские дни 1814 г. главная квартира союзников напоминала Меттерниху «сумасшедший дом»[330]. Все же договор четырех держав в Шомоне (9 марта 1814 г.) сдерживал разъединительные тенденции в коалиции. Этому же содействовал Наполеон, который обрек переговоры в Шатийоне на ту же самую участь, что в Праге и во Франкфурте.
Во время конференции в Шатийоне Меттерних 8 марта обратился к Коленкуру с посланием, в котором были такие слова: «Если мир не будет достигнут в этот момент, никакой другой возможности больше не будет… наступит триумф для поборников войны на уничтожение против императора французов… Весь мир придет в расстройство, и Франция будет брошена на произвол судьбы»[331]. За день до прекращения переговоров в Шатийоне Меттерних заклинал Коленкура: «Вы знаете наши взгляды, наши принципы, стремления. Первые — абсолютно европейские, а потому и французские; вторые заключаются в том, что Австрия всегда заинтересована в процветании Франции, последние мы воспринимаем как желание тесно с нами связанной династии… Я сделаю все, чтобы удержать лорда Каслри еще несколько дней. Если этот министр уедет, тогда не удастся прийти к миру»[332]. Конечно, можно сомневаться в искренности Меттерниха, но в любом случае это явно компрометирующее его в глазах союзников письмо Талейран захватил с собой на Венский конгресс, рассчитывая, видимо, использовать этот документ для давления на канцлера.
Почему же Меттерних в конечном счете согласился на реставрацию Бурбонов? Принцип легитимизма в данном случае не играл решающей роли. Предпочел же Клеменс видеть на неаполитанском престоле Мюрата и его жену Каролину, а не возвращать на него вздорную Марию Каролину из дома Бурбонов. Просто ему было нужно оторвать Мюрата от Наполеона, и легитимной королеве отказано в ее притязаниях на прародительский престол.
Нельзя все свести к какой-то одной причине, хотя одна из главных заключалась в том, что решительным противником Бурбонов был российский монарх, чьи неустойчивые симпатии качнулись в сторону либеральных идей. Засела в его душе и глубокая неприязнь к графу Прованскому, которого прочили в короли под именем Людовика XVIII. Свою миссию освободителя Европы царь не хотел ограничивать реставрацией прежнего положения вещей, предавался весьма неопределенным мечтаниям о новом европейском порядке, которые найдут вскоре отражение в плане Священного союза. «Бурбоны, — приводит слова Александра I Н. К. Шильдер, — неисправившиеся и неисправимые, полные предрассудков старого режима, либеральные взгляды у одного герцога Орлеанского; на прочих нечего надеяться»[333]. Был у царя еще один вариант со шведским кронпринцем, в прошлом наполеоновским маршалом Бернадоттом. За этого бывшего республиканца ратовал Лагарп, присоединившийся к свите своего воспитанника на последнем этапе кампании. Однако Бернадотт сильно скомпрометировал себя, стремясь завоевать всеобщую благосклонность. Отвергая кандидатуры братьев казненного Людовика XVI, Александр I готов был в крайнем случае согласиться на юного герцога Беррийского. В царской обойме претендентов фигурировал и пасынок Наполеона, вице-король Италии Евгений Богарне, к которому Александр питал теплые чувства.
К ужасу Меттерниха, царь играл с идеей созыва широкого собрания в стиле Генеральных Штатов, с тем чтобы оно приняло конституцию и высказалось по вопросу о главе государства. Австрийский канцлер усмотрел в этом аналогию с Конвентом и реализацию революционного принципа народного суверенитета[334]. Разнообразие вариантов, постоянные колебания между ними свидетельствуют о правоте мнения великого князя Николая Михайловича, «что вряд ли у государя был какой-либо созревший взгляд, кого именно возвести на французский престол»[335]. Объективно именно это обстоятельство во многом содействовало реставрации.
Твердо на стороне Бурбонов стояла Англия в лице Каслри. Меттерних был сторонником регентства Марии Луизы при малолетнем Римском короле, но линию свою по обыкновению окутывал туманом двусмысленности. К этой идее начал неожиданно склоняться Александр, поддавшись порыву великодушия по отношению к побежденному Наполеону, но предательство маршала Мармона, перешедшего со своим корпусом к союзникам, побудило царя опять изменить свою позицию.
В конечном счете все-таки Бурбоны получили Францию из рук союзников. Каслри при поддержке Меттерниха взял верх над Александром I. Во многом объяснение кроется и в том, что Бурбоны представлялись альтернативой любому иному варианту, будь то регентство, герцог Орлеанский, кронпринц Бернадотт. А человек, от воли и могущества которого прежде всего зависело решение, т. е. император Александр I, постоянно колебался и не мог сделать твердого выбора.
В решении Меттерниха, весьма неожиданном, принять сторону Бурбонов остается и какой-то элемент загадочности. Поговаривали даже об огромной взятке, полученной якобы при посредстве Талейрана, главного действующего лица в процессе реставрации старой династии. Скорее всего дело в целом наборе причин. Поддерживать Бурбонов — это значит, с одной стороны, закрепить особые отношения с Англией, а конкретно с Каслри, с другой, — помешать неясным замыслам царя. Впрочем, даже регентство, если бы оно было даровано французам русским царем, теряло тем самым в глазах Меттерниха привлекательность. Необходимо учитывать и особенности психологии Клеменса, квиетистской психологии грансеньора. Регентство было «великим», но отнюдь не удобным решением. Оно сулило грандиозные перспективы, но ничуть не меньшие осложнения, вносило в политическую жизнь Европы еще больше непредсказуемости. И в этом случае Клеменс, как обычно, не за «героический», а за верный путь. Кстати, Генц, которого Наполеон клеймил как продажного писаку, был решительным сторонником регентства и долго не мог простить своему шефу упущенного шанса. Можно, конечно, как это делает Србик, усматривать в действиях Меттерниха и твердое следование принципу баланса сил: «Много выше династического вопроса Меттерних ставил равновесие в Европе», и если «царь выиграл в свержении императора… то в вопросе равновесия игру выиграл Меттерних»[336].
Но если царь отнесся к поверженному противнику с подчеркнутой доброжелательностью, с благородством, то Меттерних и его император отвернулись от Наполеона и были озабочены лишь тем, чтобы обезопасить себя: один — от бывшего союзника, другой — от зятя. Они выражали резкое недовольство в связи с тем, что прибежищем побежденного императора стал остров Эльба, расположенный так близко от Франции и Италии. «Твой прекрасный император (Александр I. — П. Р.) сделал глупость, — писал Клеменс Вильгельмине по поводу выбора Эльбы, — и ведет себя как школьник, который вырвался из-под надзора наставника»[337]. В поведении Меттерниха сказывается, видимо, раздражение из-за того, что упрямство Наполеона сорвало ему большую военно-дипломатическую игру. Кроме того, он лучше других знал, на что способен свергнутый император.
Франц I не разрешил дочери отправиться с мужем на Эльбу, хотя она на первых порах того желала. А Меттерних не передавал Наполеону письма Марии Луизы. Они так и застревали в ящиках его стола. Мария Луиза еще некоторое время сохраняла теплые чувства к мужу, но Наполеон был лишен возможности узнать об этом. Вскоре бывшая императрица французов нашла утешение в лице генерала графа Нейперга. Но это уже обошлось без Клеменса. Однако всю свою последующую жизнь Мария Луиза будет пользоваться покровительством всемогущего канцлера, их отношения приобретают вполне дружеский характер. К римскому же королю, за которого он поднимал тост в Париже, Меттерних относился если не враждебно, то, по крайнем мере, с черствым безразличием. Вспомнит он о юноше только однажды, когда того потребуют политические интересы.