Париж 1814 г. после падения императора и возвращения Бурбонов, наполненный войсками союзников, существенно отличался от гордой и великолепной столицы могучей империи, каким его оставил в 1810 г. Меттерних. Но Париж — всегда Париж. Победители стремились сполна испытать удовольствия, которыми славился этот город. Возрождаются парижские салоны. Клеменс здесь как рыба в воде. Особенно частый гость он в салоне своей бывшей возлюбленной Лауры д’Абрантес. Это не мешает ему ревновать Вильгельмину к Виндишгрецу. При первой же возможности он отправляет соперника с миссией в Турин. Но венская полиция доносит, что у герцогини Саган новый любовник — английский посол Фредерик Лэм. Не остается ничего другого, как встретиться с ней в Париже, где под кровом Талейрана жили ее мать и младшая сестра. Как пишет с иронией Г. де Бертье де Савиньи, Меттерних оказался одновременно и «зятем» и «свояком» Талейрана, поскольку герцогиня-мать была любовницей того в прошлом, а ее дочери — сестре Вильгельмины — вскоре предстоит заменить мать[338].
С приездом Вильгельмины в Париж там собралось все курляндское семейство в составе матери и четырех дочерей. Между Клеменсом и Вильгельминой произошла размолвка. Он заказал для нее браслет, на котором была выгравирована дата их первой ночи, а взамен потребовал подарок Виндишгреца. Вильгельмина отказалась. Обида Клеменса беспредельна. «Первый министр Европы», вступивший в пятое десятилетие жизни, ведет себя подобно влюбленному поручику. Но без этого штриха его портрет выглядел бы слишком казенным и официальным.
Рвущуюся в любимый Париж Лорель Клеменс всячески стремится удержать в Вене, дает ей понять, что ехать туда нет смысла, так как вот-вот в австрийской столице начнется большой конгресс. В утешение жене он закупает в Париже мебель, фарфор, серебро и бронзу. Позаботился он не только о доме, но и о своем «рабочем месте», апартаментах в госканцелярии: «Я решил хорошо обставить эти комнаты, потому что есть много шансов на то, что я смогу провести в этом здании еще много хороших лет»[339].
Подписанный в Париже мир (30 мая 1814 г.) носил предварительный характер, союзники еще не раскрыли до конца карты, предстоял большой дележ добычи. Первоначально открытие итогового конгресса было назначено на 1 августа. В отличие от других союзных государств Австрия уже по первому Парижскому миру в основном удовлетворила свои притязания. Ей были возвращены потерянные в войнах с Наполеоном территории: Иллирия, Далмация, Тироль, она расширила свои владения в Италии. Правда, еще не была решена судьба Галиции, были и другие проблемы, но в целом Австрия «насытилась». Поэтому на предстоящем конгрессе ее задача заключалась прежде всего в том, чтобы не допустить чрезмерного насыщения других держав, соблюсти выгодный для нее баланс сил.
К решению этой задачи Меттерних приступил, имея уже солидный дипломатический капитал, богатый опыт. Союзные конференции в Праге, Теплице, Лангре, Труайе, Шомоне оказались хорошей школой. В документах коалиции ощущается рука Меттерниха. Практически в каждом из них речь идет о балансе сил. Хотя этот термин был расхожим в дипломатическом лексиконе той эпохи, тем не менее влияние Меттерниха и ставшего его правой рукой Генца распознается не только по нему, но и по его интерпретации. Дипломатия конгрессов создавала неизмеримо большие возможности для дипломатической игры, разнообразных интриг и комбинаций, а в таких делах австрийский канцлер достиг высокого мастерства.
Глава V. Дуэль с царем
I
С точки зрения политической биографии Меттерниха основной линией дипломатического противоборства на Венском конгрессе, бесспорно, является его своеобразная дуэль с российским императором Александром I. Все началось сразу же после прибытия царя в Вену. На рассвете 25 сентября пушечные выстрелы возвестили жителям Вены, что русский царь приближается к городу. Затем последовала торжественная встреча. И Клеменс по горячим следам пишет Вильгельмине в стиле сводки с театра военных действий: «Вместо того чтобы быть с моим другом, я должен был вступить в первую схватку с царем. Я понял, что он хотел произвести рекогносцировку. Как хороший офицер, я не мог ему этого позволить. В результате царь так ничего и не узнал о моих намерениях, а я ясно видел то, чего он хочет… Я выдвинул свой авангард и могу спать спокойно. Армейские корпуса не будут застигнуты врасплох»[340].
Причин для баталии имелось множество. После падения наполеоновской империи Россия стала доминирующей силой на европейском континенте; главную угрозу европейскому равновесию Меттерних видит теперь в ней. Кроме того, Меттерних не хотел отдавать Александру I лавры победителя Наполеона. Он считал, что росчерк его пера, бросивший Австрию на чашу весов коалиции, дает ему по меньшей мере такие же права на триумф.
Нельзя не учитывать и личное соперничество царя и канцлера на светской сцене Европы. «Ce grand charmeur» (этот великий соблазнитель), как называли царя в Европе, не мог не столкнуться с «любезным соблазнителем» из Вены в борьбе за симпатии европейской знати.
В их сложных и противоречивых отношениях уже давно накапливался взрывоопасный потенциал, и отнюдь не случайно, что взрыв произошел именно на конгрессе. В жизни Меттерниха как раз наступает период, когда его консервативные чувства и инстинкты начинают преобразовываться в своего рода политическую философию, основные принципы которой через несколько лет он сформулирует специально для российского императора. Сейчас же эти, еще не принявшие законченной формы, но достаточно определенные принципы создавали идейные, мировоззренческие основания для вражды Меттерниха к царю. В основе же враждебного отношения царя к австрийскому канцлеру лежали скорее мотивы политические и моральные. Александр I видел в Меттернихе дипломатического жонглера, не заслуживавшего доверия, двуличного, скользкого.
Уже говорилось, что Французская революция явилась главным источником социально-политического опыта для Клеменса. Не удивительно, что подъем национально-освободительных устремлений в Европе, особенно в Германии, вызванный антинаполеоновской войной, он воспринимал как рецидив якобинства. Это было для него гораздо страшнее наполеоновского деспотизма. Появление новой опасности князь Меттерних скорее ощущал, чем осознавал. Глубочайшие социальные сдвиги подорвали сословно-корпоративную структуру на значительной части европейского континента, создав базу для либеральных и радикальных движений. Усиливается тяга буржуазии и образованной части общества к конституционным парламентским порядкам. Не случайно на Венском конгрессе, при всей его реакционности, при всем упоре на принцип легитимизма, практически вопрос о возврате к положению вещей, существовавшему до 1789 г., не стоял. Основной целью конгресса была не столько реставрация, сколько сохранение политической стабильности. После 25 лет борьбы с революционной, а затем с наполеоновской Францией европейские монархи хотели бы максимально закрепить то, что удалось сохранить от старого порядка. Некоторые из них отдавали себе отчет, что многие изменения, произошедшие за четверть века в мире, необратимы. Поэтому стабильность невозможна без приспособления к статус-кво. Но довольно остро встают вопросы о социальных и политических реформах, пусть крайне ограниченных, пусть проводимых посредством «революций сверху», но все-таки реформах. В свою очередь проблемы политические, конституционные оказывались в теснейшей связи с национальными: пример тому Германия, Италия, Польша.
Меттерних стал признанным лидером всех тех, кто надеялся ограничиться созданием политического эквилибра (внешнего и внутреннего), по возможности не касаясь сферы социальных и национальных отношений. Его формирующаяся политическая философия поверхностна, но весьма претенциозна. В ее основе упрощенные представления о мире как арене, на которой идет борьба консервативных сил с разрушительными.
Одним из опаснейших представителей этих последних Клеменс считал российского императора. Ведь именно тот настоял на введении конституционной хартии во Франции, собирался дать конституцию Польше. В свите царя его либеральный наставник Лагарп, злейший враг князя, поборник национального единства Германии барон Штейн, подозрительный грек Каподистрия, не говоря уж о князе Чарторыйском. Эти люди платили Клеменсу той же монетой. «Граф (хотя Клеменс уже успел стать князем. — П. Р.) Меттерних, — презрительно замечал А. Чарторыйский в одном из писем, — по своим принципам настоящий пройдоха… что же касается его талантов, то я о них ничего не знаю»[341]. «Для дела Австрии весьма опасно иметь министра, презираемого нациями и ненавидимого за границей»[342], — таков приговор Лагарпа.
Многое в отношении Меттерниха к царю проясняет написанный им уже после смерти императора Александра I (в 1829 г.) его портрет. Начинается он словами Наполеона: «Император Александр — обаятельнейшая личность, он способен очаровать всякого, кто имеет с ним дело. Будь я человеком, повинующимся поверхностным впечатлениям, я мог бы всецело довериться ему. Наряду со столь многими достоинствами его духа и его манеры обхождения, в его сущности есть что-то такое, чего я не могу определить и о чем я не могу сказать ничего лучше, как о том, что у него во всем всегда „чего-то“ не хватает. Самое же удивительное при этом, что никогда нельзя уловить, чего же не хватает в том или ином конкретном случае, так как недостающее превращается во что-то бесконечное»[343].
Сам Меттерних полностью согласен с характеристикой, данной Александру I Наполеоном, называет ее пророческой. Вся история его общения с царем подтверждает правоту Бонапарта. В царе сплетаются самые противоречивые свойства: мужские достоинства и женские слабости, острота и тонкость ума с недостаточной его глубиной. Впрочем, все это можно было бы сказать и о самом Клеменсе. Но Меттерних как дитя века Просвещения — рационалист. У него представление об общественном развитии как процессе, упорядоченном в механицистском смысле, повинующемся неким общим законам. Поэтому его раздражает все неупорядоченное, стихийное, непредсказуемое. Между тем царь подвержен «стихийным побуждениям», «фальшивым теориям». Именно это дает Клеменсу основание утверждать следующее: «Ни