Князь Меттерних. Человек и политик — страница 39 из 115

Отдыхая в Бадене, Меттерних периодически наезжал в Вену, чтобы контролировать подготовку к конгрессу. Почти вслед за Меттернихом в Вену возвратилась и герцогиня. Хотя Клеменс сразу же узнал об этом, но не торопился встретиться с ней. Она была страшно раздосадована и устроила сцену Генцу, который, как она знала, держал своего патрона в курсе ее связей, в частности с Фредериком Лэмом. «По приезде герцогини Саган, — записал Генц в своем дневнике, — ситуация стала штормовой… Я должен дорого платить за честь быть конфидентом и посредником Меттерниха в его связи»[352].

На сей раз инициативу проявила Вильгельмина, а Клеменс не заставил себя долго ждать. Их встреча произошла 25 июля в Вене. Этот день он тоже внесет в реестр самых счастливых в своей жизни. На следующий день князь получил письмо герцогини, в котором она обещала начать новую жизнь, уступить его требованиям и полностью довериться ему. Радости Клеменса опять нет предела. Теперь все снова выглядит в розовом цвете, будь то личная жизнь, будь то политическая игра. У него прилив энергии, ощущение, что все нити у него в руках. И жене, и любовнице он самонадеянно заявляет, что предстоящий конгресс продлится не более 3–6 недель. Не в первый и не в последний раз он оказался плохим пророком. К середине сентября в австрийскую столицу уже прибыли многие министры, в том числе Каслри и Гарденберг. Как раз 15 сентября Меттерних писал герцогине: «В этот самый ответственный момент моей жизни мне необходимо собрать воедино все силы. Мой разум в полной готовности. Я подобен генералу, который расставляет свои войска и готовит поле для решающей битвы. Мой друг, не оставляйте меня в этот момент»[353].

Вена превращается в эпицентр европейской политики. Сюда прибыли почти все европейские монархи, множество представителей знаменитых аристократических родов Европы, было аккредитовано свыше 200 дипломатов. Суверенов разместили в Хофбурге, остальные устраивались как могли, впрочем, не без участия Меттерниха. Талейран — теперь министр иностранных дел Людовика XVIII, которому суждено было стать ключевой фигурой конгресса, — разместился во дворце Кауницев. Для обслуживания участников конгресса было выделено 300 колясок и 1200 лошадей. Почти ежедневно устраивались празднества и балы. Австрийские и венгерские магнаты стремились перещеголять друг друга. На «семейном празднике» у князя Эстерхази подавали столетний токай, одна бутылка которого стоила 150 гульденов. На хозяйке дома были бриллианты ценою в шесть миллионов ливров. От венских магнатов не хотел отставать постоянно живший в Вене российский вельможа и дипломат князь А. К. Разумовский. По понедельникам балы давал Меттерних. Наряду с танцами устраивались живые картины в стиле рыцарского средневековья и Ренессанса. Было проявлено много фантазии и изобретательности. Немалая заслуга в этом и самого Клеменса, его балы были вне конкуренции по фантазии и роскоши. Однако на его долю досталось больше сарказма, чем благодарности. «Меттерних — лучший в мире церемониймейстер, — ехидно говорил царь, — но самый плохой министр, какого только можно найти»[354]. «Меттерниха интересуют только празднества или живые картины. Слушая сразу двух послов, он одновременно смотрит, как танцует его дочь, и грациозно шутит с дамами. Для него пустяки — это серьезно, а серьезные вещи он считает пустяками»[355], — возмущался прусский дипломат В. фон Гумбольдт.

Но вряд ли можно четко отделить венскую праздничную карусель от карусели дипломатической. И это проистекало не столько из легкомыслия главного дирижера конгресса, сколько из особенностей, присущих дипломатии того времени, и особенностей его личного дипломатического искусства. Уже не раз говорилось о том, что фривольность и легкомыслие нередко были искусной маской, под которой скрывался холодный и точный расчет. Как раз преимущество его было в том, что он с равным успехом мог вести дипломатическую игру в кабинетах, гостиных, танцевальных залах и будуарах. Конечно, устройство и режиссура празднеств отнимали много сил, но в результате возникала та атмосфера, которая, по его расчетам, должна была облегчить решение принципиальных политических задач.

Уж кому и было не до развлечений, так это главе венской полиции барону Хагеру. Еще никогда у него не было столько работы. Кайзер Франц поставил перед ним задачу «добывать точные сведения о пребывающих в Вене суверенах и их советниках». Пришлось мобилизовать большой штат «конфидентов», многие из которых были титулованными особами, светскими прожигателями жизни, авантюристами. «Под колпаком» Хагера оказались все сколько-нибудь значительные участники конгресса и «гости» австрийской столицы. Особое внимание уделено переписке высочайших и высокопоставленных особ. Наряду с традиционной перлюстрацией писем не гнушались и элементарной их кражей. Так, было выкрадено у генерал-адъютанта царя Чернышева письмо Александра I, предназначенное для одной из его пассий, жены франкфуртского банкира Луизы Бетман. После снятия копии его подбросили Чернышеву, успевшему чуть не до смерти избить заподозренного, но не повинного в краже лакея[356]. Вообще же русская служба контршпионажа, как отмечают исследователи истории конгресса, действовала весьма эффективно.

Собравшийся в Вене цвет европейской знати от души предавался удовольствиям. В Вене царил вальс. Все оказались во власти нового танца: от простых венцев до коронованных особ. Совершенно ненасытен по части увеселений был Александр I, но вместе с тем он был и единственным монархом, энергично участвовавшим в работе конгресса. Общее настроение выразил прусский король, впрочем, человек меланхоличный, тяжело переживавший раннюю смерть своей красавицы жены: «После всего, что Франция заставила нас пережить за двадцать пять лег, мы заслужили этот сезон удовольствий»[357]. Какая-то расслабленность после долгого напряжения охватила всех участников конгресса, в том числе и тех, кто достаточно серьезно относился к делу.

В полной мере это относится и к Клеменсу. Вот как проходил один из его «рабочих дней», 14 октября 1814 г., в соответствии с донесением одного из «конфидентов». «Меттерних уже не владеет собой из-за любви и тщеславия; он теряет обычно все утро, вставая с постели не раньше 10 часов (правда, по сравнению с Талейраном и Каслри он был ранней пташкой. — П. Р.), и, едва одевшись, спешит воздыхать возле Саган. Как правило, его ожидают ежедневно не менее сорока человек, но он уделяет для них примерно час, т. е. успевает принять трех-четырех. Часто даже ближайшие помощники Гуделист и Генц вынуждены ждать приема по нескольку часов»[358]. Клеменса обвиняли в том, что из-за своего традиционного утреннего свидания с Вильгельминой он опоздал к подписанию договора с баварским королем, согласившимся уступить Австрии часть своих владений в обмен на итальянские. Когда же Клеменс явился, король успел передумать. Конечно, это одна из легенд, возникших в ходе конгресса, но дыма без огня не бывает. Амурные дела канцлера, особенно когда они приняли неприятный для него оборот, действительно мешали ему сосредоточиться на делах государственных. Работать же приходилось не меньше, чем в самые напряженные моменты кампаний 1813–1814 гг. Понятно, почему Меттерних периода конгресса явно проигрывает Меттерниху 1813 г. Тогда он был предельно сосредоточен и собран, в его дипломатической шахматной партии ходы были продуманнее и точнее.

После двух лет походной жизни царь энергично наверстывал упущенное. Им прямо-таки овладела танцемания, ставшая поначалу объектом добродушных, а потом уж и язвительных шуточек венцев. Александр танцевал даже на детских балах. На одном из них, у Шварценберга, маленькая графиня Вильчек сумела ловко поддержать едва не упавшего царя, а в ответ на слова благодарности сказала: «Я горжусь тем, что спасла европейское равновесие»[359]. Кстати, эти слова в устах девочки свидетельствовали не только о ее врожденном чувстве юмора, но и о том, насколько расхожим был принцип, положенный в основу деятельности конгресса.

Не гнушался царь и тех танцевальных вечеров, некоторые собирался полусвет, весьма сомнительное общество. К 17 ноября 1814 г. Александр установил своеобразный рекорд, протанцевав свыше трех десятков ночей. Но в этот день во время вальса с леди Каслри он оказался в обморочном состоянии[360].

В Вене с Александром произошло то же, что и в Лондоне. «Российский император, — писал Генц, — прибыл в Вену, чтобы быть предметом всеобщего восхищения»[361]. Надо сказать, что в этом он изрядно преуспел. Прекрасно выглядевший, русский монарх был восторженно встречен венцами во время торжественного въезда суверенов Европы в австрийскую столицу. Но постепенно симпатии к нему стали угасать. Если поначалу венцы взирали на то, как забавляются монархи, с любопытством и доброжелательностью, то вскоре королевские забавы стали их раздражать. Обширная литература о конгрессе наполнена описаниями светской жизни в Вене, скандальных похождений коронованных и титулованных особ.

От конгресса сильно отдавало духом фривольности; свою существенную лепту в это внесли и царь, и Меттерних. Их пути нередко пересекались во Дворце Пальм на Шенкенгассе, одну половину которого занимала Е. Багратион, а другую В. Саган. Первую из этих дам навещал обычно царь, а вторую — канцлер, причем они отнюдь не были единственными завсегдатаями, им приходилось делить внимание этих, как их называли в Вене, «двух Сивилл» с немалым количеством конкурентов. Происходило это на виду у всей Вены. Причем Дворец Пальм был не только приютом любви, но и важным центром интриг и шпионажа. Генц возмущался тем, что его шеф посвящал «курляндскую гурию» во все политические тайны.