Возвратившись домой, расстроенный Меттерних так и не смог уснуть. Он взялся за перо, и к 4 часам утра было написано уникальное письмо, подлинный крик уязвленной души. Видимо, на его нервах сказались и прочие передряги конгресса, обрушившиеся на его голову одновременно. «Ты, причинившая мне столько зла, что вся вселенная не смогла бы когда-нибудь возместить мне его. Ты, исчерпавшая все силы моей души, ты ставишь под угрозу мое существование в момент, когда моя жизнь связана с вопросами, от которых зависит участь целых поколений»[382], — с таким накалом чувств он не писал никому ни до, ни после Вильгельмины. Были в письме и слова о разрыве: «Наши отношения более не существуют», и заверения: «Ты навсегда останешься в моем сердце». Генц, поверенный Клеменса не только в дипломатии, но и в любви к Вильгельмине, записал в своем дневнике как раз 22 октября: «Меттерних сказал мне об окончательном разрыве с герцогиней; сегодня это событие первого ранга»[383]. В этот же день совершенно разбитому канцлеру пришлось корпеть над окончательным вариантом ответа по Гарденбергу.
На очередном балу, на сей раз у графа Зичи, вечером 22 октября изнемогающий Клеменс не удержался и спросил у Вильгельмины, получила ли она его письмо. Утром 23 октября его ожидал ответ. Насколько серьезно отнеслась Вильгельмина к этому письму, можно судить хотя бы потому, что она поставила дату (такое случалось крайне редко): ночь 22–23 октября.
Она отвергла обвинения любовника. Разве она не пошла ему навстречу и не порвала связь с Виндишгрецем? Вообще обязательства более весомы в случае брака; в случае же свободной связи любой «находит нечто такое, что заставляет обязательства умолкнуть»[384]. Вильгельмина дает понять любовнику, что у нее больше оснований для разочарования. «Вы всегда были счастливы, — обращается она к Клеменсу, — а сегодня вы чувствуете себя обманутым в самом привлекательном из ваших ожиданий. Я же привыкла быть несчастливой — я думала, что вошла в гавань — а теперь я вижу, что вновь далека от нее, что вернулась на то место, которого я, можно сказать, никогда не покидала»[385].
Больнее и унизительнее всего было брошенное ею как бы мимоходом замечание о том, что она ожидала от Клеменса большей искушенности в искусстве любви. Кончается ее письмо в элегических тонах: «Я пришла к убеждению, что мы не можем быть вместе, и печальная необходимость побуждает произнести слово „конец“»[386]. В донесении всеведущей венской полиции зафиксировано: «Саган написала прощальное письмо Меттерниху на четырех страницах»[387]. Но оно не было прощальным.
Несмотря на резкие взаимные обвинения и слова о том, что между ними все кончено, какое-то время они еще продолжали встречаться, словно по инерции поддерживая отношения, переписку. Это было угасание не столько чувств, сколько отношений — затяжное, мучительное. Так, в письме от 26 октября Клеменс вновь уверял Вильгельмину, что брак не для женщины с таким гордым и независимым нравом, как у нее: «Брак — это такое состояние, в котором вы никогда не будете чувствовать себя хорошо. Он несовместим с духом независимости, подобным вашему…Узы? Вы их все порвете». «Все несчастья вашей жизни, — назидательно пишет князь, — происходят от одного-единственного источника — вы так и не научились сопротивляться искушению страстей, вы всегда следуете своим первым побуждениям»[388].
На другой день, 27 октября, он признается: «В моем возрасте, когда после жизненных бурь должен наступить покой, когда жизнь должна обрести устойчивость, я ощущаю всю неуверенность, все сомнения двадцатипятилетнего молодого человека, только без привилегий, даруемых молодостью, и без того запаса времени, которым она располагает»[389].
Еще в одном из февральских писем 1814 г. Меттерних похвалялся таким свойством своего характера, как «способность к счастью», тем, что он «умеет извлекать удовольствие из мельчайших нюансов счастья»[390]. Именно это помогало ему со сравнительной легкостью идти по жизни, и вот теперь впервые этот дар на какое-то время покинул его.
Своеобразную хронику завершающей фазы их романа можно найти в дневнике Генца. 6 ноября: «Долгий разговор с ним (Меттернихом. — П. Р.) о его сердечных делах». 11 ноября опять долгий разговор с князем и вновь, «как всегда, больше об этой проклятой женщине, чем о деле». И еще запись от 13 ноября: «С трех до четырех очень любопытный разговор с герцогиней Саган о ее фатальной истории с Меттернихом»[391].
8 февраля 1815 г. в день рождения Вильгельмины Клеменс послал ей в подарок фаянсовые вазы, сопроводив свой дар горькими словами: «Я пережил за два года муки, страданий и горестей больше, чем за двадцать лет спокойной благополучной жизни, какая выпадает на долю большинства людей… Ты опустошила не только последние, но абсолютно все возможности моей души»[392]. Насколько сильно было его чувство к Вильгельмине, можно судить и по тому факту, что она была единственной его возлюбленной, о которой он позволил себе говорить дурно после разрыва. Клеменс нашел утешение в семейном кругу, а 1 сентября 1815 г. Лорель родила их последнего ребенка, дочь Эрминию. Действительно, Меттерних долго не мог прийти в себя после бурного романа с герцогиней Саган. Прошло целых четыре года, пока не завязался новый.
III
Все эти политические и личные неурядицы не могли не сказаться на состоянии Клеменса. Порой он просто не мог сконцентрировать внимание на каком-то конкретном предмете, терял бывало нить переговоров. Российский дипломат Каподистрия жаловался Нессельроде на рассеянность австрийского канцлера, на то, что у него семь пятниц на неделе: «С Меттернихом невозможно вести переговоры. Он слишком переменчив… Он сегодня отрицает то, с чем был согласен накануне»[393]. Ему как бы вторит вюртембергский представитель граф Сольмс: «Меттерних не изучает основательно обсуждаемые вопросы, не углубляется в дискуссию. Он не способен серьезно вести дела, считает излишним фиксировать свое внимание на каком-либо конкретном сюжете»[394].
Трудно сказать, чего здесь было больше — смятения чувств, привычной ставки на «ход вещей», тонкой дипломатической игры. Обвиняли его и в том, и в другом, и в третьем. Один из конфидентов Хагера так излагал широко распространенное мнение о Меттернихе: «Как может быть завершен конгресс… венским министром, у которого нет ни принципов, ни метода, который в декабре вновь принимается за то, о чем договорились в октябре, который не пользуется ни доверием, ни уважением других держав»[395]. Ему дали презрительное прозвище «Скапен от дипломатии».
Казалось, что так ярко вспыхнувшая звезда Клеменса вот-вот погаснет. Оживились его многочисленные враги. Среди них чуть ли не все вельможи империи: Штаремберги, Лихтенштейны, Ауэрспеги, Дитрихштейны и т. д. Особенно длинный список приводит автор книги о Вене времен Меттерниха Стелла Музулин. Кроме упомянутых выше, в нем фигурируют Фюрстенберги, Чотеки, Валлисы, Хатцфельды, Шёнборны, Коллоредо, Хардегги. По сути дела, это возрождение фронды 1809 г. В этих кругах, по сообщениям полиции, полагают, что «даже в 1809 г. положение монархии было не столь опасным, как теперь»[396]. Даже в собственной канцелярии Меттерниха тоже обнаружились признаки фронды. Его открыто критикуют верные помощники Гуделист и Хоппе. Жалуется Талейрану и Гумбольдту на потерявшего голову и былую работоспособность шефа Генц. На его стороне лишь Эстерхази и Карл Лихтенштейн. Наготове Штадион, чтобы в любой момент занять его место. Царь стремится ускорить политические похороны ненавистного австрийского канцлера.
Вокруг Клеменса плетется сложная сеть интриг, по части которых он сам был непревзойденным мастером. Один из помощников Каслри Кук сообщал премьер-министру Ливерпулю, что на костюмированном балу 30 октября канцлер получил от таинственной маски записку, в которой от имени некой высокопоставленной особы, находящейся с ним в ссоре, ему предлагали миллион флоринов и благоволение высокородной дамы, столь для него желанной, «если он изменит свою позицию»[397]. Исходила ли эта записка от окружения царя? Может быть, ее автора или авторов следовало искать среди венских ненавистников Меттерниха, желавших его скомпрометировать? Возможно, это вообще вымысел, который интересен лишь тем, что отражает нравы эпохи, атмосферу, царившую на конгрессе.
Во время путешествия в Будапешт (24–26 октября 1814 г.) Александр I без труда «обработал» прусского короля Фридриха Вильгельма III. Подобно тому как в 1805 г., когда они поклялись друг другу в верности у гробницы Фридриха Великого, теперь они договорились дружно противодействовать козням Меттерниха. Царь надеялся перетянуть на свою сторону и Франца, но тот оказался крепким орешком. Обаянию царя он не поддался и не отвернулся от своего министра.
Только это и спасло Меттерниха в один из самых трудных моментов жизни. Помог ему и разрыв с Вильгельминой: теперь все его силы, которые отнюдь не были исчерпаны до дна, несмотря на его сетования в письмах к герцогине, исключительная изворотливость, умение примениться к обстоятельствам, чтобы повернуть их в свою пользу, все духовные и физические ресурсы были сосредоточены на противоборстве с царем.