[410]. От кого исходила инициатива сделки по польско-саксонской проблеме, свидетельствовала нота Гарденберга от 9 октября: «Если вы обещаете мне от имени императора эффективную поддержку Пруссии относительно этих статей, я войду в самое полное согласие с вами по статьям о Польше»[411].
Меттерних передал царю свою ноту от 22 октября. Там ничего нового для Александра не было. Однако его доверие к Пруссии существенно пошатнулось. И все же главный враг — Меттерних. На его голову сыплются самые тяжкие обвинения. В ответ он передает Александру еще несколько документов, заявив, что все показать царю он не может, т. к. в некоторых затрагиваются интересы третьей стороны — Каслри.
У всего трио — Гарденберга, Меттерниха и царя — нервы были на пределе. Возникло ощущение, что вот-вот может вспыхнуть очередной скандал, чреватый далеко идущими последствиями. Когда Ч. Стюарт передал царю ноту Каслри, где говорилось, что «державы сражались за свободу Европы, а не за расширение своих владений», Александр I вскипел от возмущения. Спокойствие сохранял лишь Каслри, а Талейран едва сдерживал радость. Клеменс подал в отставку, которая немедленно отклонена Францем. Царь опять потребовал встречи и в очередной раз предъявил Францу обвинения против его министра. «Ваш Меттерних изображает меня лжецом. Я требую удовлетворения, я вызову его на дуэль!» — теряя самообладание, восклицал царь. Франц пытался его успокоить, отговорить от этой экстравагантной идеи, но тщетно. Тогда он срочно вызвал к себе Меттерниха, объяснил ситуацию и приказал ему просить аудиенцию у царя.
Едва Меттерних вернулся домой, к нему прибыл генерал-адъютант царя граф Ожаровский. По версии самого Клеменса, царь был взбешен тем, что канцлер в разговоре с Гарденбергом будто бы исказил его слова. На это Меттерних с присущим ему апломбом ответил, что ручается за точное воспроизведение слов царя, а напутал, очевидно, Гарденберг. Возможно, это связано с разговором между австрийским и прусским канцлерами после очередного объяснения Меттерниха с российским императором. У Клеменса сложилось впечатление, что Александр с «меньшим нажимом» говорил о включении Саксонии в состав прусского королевства. Он поделился этим предположением с Гарденбергом. Тот, потеряв голову, кинулся к царю, стал взывать к его совести[412].
Это не могло не напомнить царю ситуацию с его собственным утверждением, что Меттерних готов пожертвовать Польшей за сохранение Саксонии. К тому же есть основания полагать, что царь ознакомился с запиской Меттерниха от 7 ноября; в ней по сути дела содержалось обвинение Александра во лжи. В письме премьер-министру Ливерпулю от 12 декабря Каслри скорее всего имел в виду именно эту записку, когда писал, что поводом для столкновения между Меттернихом и царем послужило частное письмо канцлера, в котором он отрицал распространяемые его императорским величеством намеки насчет верности Меттерниха Пруссии. Это письмо совершенно необъяснимым образом было послано царю вместе с другими бумагами и «вызвало немалое возбуждение»[413].
До дуэли дело, конечно, не дошло, но Меттерниху пришлось выдержать еще одно выяснение отношений, после которого он, по свидетельству адъютанта царя, вышел от Александра I с весьма раскрасневшимся лицом. «В комнате императора невероятная жара; это совершенно невыносимо», — пожаловался он присутствующим в передней.
Александр отказался посетить грандиозный бал, устроенный Меттернихом в тот же злосчастный день 12 декабря, на который были приглашены все государи, и вообще прекратил всякие контакты с ним. «Великие политические бури»[414], — записал в этот вечер Генц в своем дневнике. Царь также выразил сомнение в том, что ноты Меттерниха выражают истинные намерения Франца I, и заявил, что отныне будет вести переговоры только непосредственно с императором Австрии. Это был серьезный просчет Александра. Ведь Франц давно уже переложил все внешнеполитические, да и многие внутриполитические дела на плечи Клеменса. Теперь «добрый кайзер» Франц был страшно раздражен стремлением царя втянуть его в дипломатическую круговерть. Он обещает Клеменсу, что на возможный вопрос царя о нотах, насколько они совпадают с его личными позициями, он ответит, что все они составлены по его приказаниям и не содержат ничего такого, с чем бы он не согласился[415].
У царя уже кругом идет голова, он не знает, кому верить — австрийцам или пруссакам. По польской проблеме усилилось давление со стороны собственного окружения, опасавшегося соблазнительного примера польской конституции. Кроме, разумеется, князя А. Чарторыйского, никто из приближенных Александра I не был сторонником создания польского, к тому же еще и конституционного королевства. Об этом пишут многие авторы, в частности великий князь Николай Михайлович: «Идея Александра Павловича воссоздать под своим скипетром Польское королевство, с особой конституцией, не встречала никакого сочувствия не только в среде русских людей, но даже и чужестранцев, как Поццо ди Борго. Знаменательно и то, что граф Нессельроде, а также граф В. С. Ланской, из Варшавы, умоляли государя не создавать этой роковой ошибки»[416]. «Поездка Александра I в Лондон, деятельность русских дипломатов истребили совершенно» влияние России в Европе. Ошибочная позиция в отношении Польши позволила Меттерниху и другим восстановить против России всех ее союзников, а в случае разрыва против нее выступит, возможно, и Франция. «Верным союзником остается лишь Пруссия»[417], — подводил итоги конгресса в конце декабря 1814 г. генерал-адъютант граф А. И. Чернышев в письме к А. А. Аракчееву.
Александр I чувствовал, что ситуация складывается не в его пользу. Если раньше Талейран добивался встреч с ним, то теперь сам царь ищет контакта с французским министром, чтобы попытаться переманить его на свою сторону. В докладе королю от 15 декабря Талейран сообщает о беседе с князем А. Чарторыйским, который был послан к нему царем. Хорошо зная Талейрана, посланец царя называл вещи своими именами: «В политических делах все является сделкой, вы заинтересованы главным образом в Неаполе; уступите в отношении Саксонии, и Россия поддержит вас касательно Неаполя». Талейран в ответ принял хорошо отработанную им на конгрессе позу принципиального политика: «Вы предлагаете мне торг… но я не могу в нем участвовать. Я, к счастью, чувствую себя не столь непринужденно, как вы: если вы руководствуетесь своими желаниями и своими принципами, то я вынужден следовать принципам, а принципы не могут быть предметом сделки»[418].
Между тем борьба Талейрана с Меттернихом по неаполитанскому вопросу была нешуточной. Правда, в докладах Людовику XVIII Талейран склонен ее драматизировать, чтобы эффектнее выглядеть в глазах своего монарха. При этом он делает упор на чувства Меттерниха по отношению к Каролине Мюрат. Тем самым австрийский канцлер предстает в его изображении легкомысленным человеком, который руководствуется в политике личными мотивами. Фантастически выглядели его обвинения в том, что канцлер будто бы санкционировал поставку Мюрату 25 тыс. австрийских ружей[419].
Чтобы утихомирить Талейрана, Меттерних принял свои меры. Через специального посланца графа Бомбеля он попросил самого влиятельного французского политического деятеля, близкого королю, герцога Л. Блака дать Талейрану указания не добиваться вынесения неаполитанского вопроса на обсуждение конгресса. Весьма неохотно Людовик XVIII все же принял линию Меттерниха, которая очень скоро оправдалась, так как Мюрат сам способствовал своей гибели, присоединившись во время «ста дней» к Наполеону.
Талейрану не просто было поступиться своей позицией, но его твердость по отношению к царю сразу же принесла плоды. С середины декабря происходит стремительное сближение Талейрана с Меттернихом и Каслри. Они встретились 14 декабря после драматического объяснения Меттерниха с царем. В условиях противостояния русско-прусского и австро-английского блоков Талейран оказался примерно в таком же положении, как Меттерних годом раньше, но французский министр действовал, пожалуй, более решительно и эффективно. Именно он стал в конце 1814 г. главным действующим лицом на венской сцене.
Атмосфера конгресса становится предгрозовой, запахло порохом. Сам Талейран высказался по этому поводу: «Обед идет к концу, боюсь, что на десерт будут подавать пушечные ядра»[420]. Войной грозили друг другу все, даже столь осторожные, как Меттерних и его император. В таких условиях Талейран со своим безупречным чутьем действует решительно и точно. Сначала он, несмотря на отчаянное сопротивление пруссаков, прорвался в статистический комитет, который кроил и перекраивал карту Европы, чтобы достигнуть приемлемого для великих держав эквилибра. 23 декабря Талейран форсирует события и предлагает Каслри заключить тройственный союз. Англичанин еще не готов на «великое решение». Колеблется и великий оппортунист Меттерних. Но грубые действия Пруссии, которой скорее по инерции, чем по желанию помогает Россия, подтолкнули Меттерниха и Каслри навстречу Талейрану. 30 декабря прусский король на совещании «большой четверки» опять потребовал всю Саксонию с компенсацией ее короля Фридриха Августа за счет Рейнланда. Россия соответственно требовала практически всю Польшу. Как меланхолически заметил прусский дипломат В. Гумбольдт, «не думаю, чтобы мы могли получить всю Саксонию без войны или непосредственной угрозы войны»[421]