.
К 1 января 1815 г. в Вену пришло известие о заключении мира между Англией и США. Руки Каслри развязаны. 3 января Талейран, Каслри и Меттерних подписали тайный тройственный договор, по которому каждая из сторон обязалась выставить в случае войны по 150 тыс. солдат. Талейран мог радостно сообщить Людовику XVIII, что главная цель Франции достигнута: «Ваше Величество! Коалиция распущена, и навсегда. Франция более не изолирована в Европе».
Хотя текст договора был написан Каслри, но его истинный творец, бесспорно, Талейран. Клеменс же в основном плыл по течению, скорее подчинялся силе вещей, чем навязывал им свою волю. Инициатива «великого решения» исходила от Талейрана, он же брал на себя значительную долю ответственности. В его дипломатии сочетались смелые стратегические решения и тактическое мастерство. Что же касается Меттерниха, то история конгресса еще раз подтвердила, что его дипломатическое искусство, если воспользоваться словами Г. Киссинджера, базировалось главным образом на понимании «ценности нюанса»[422]. Союз с Францией изменил его взгляд на эквилибр. Теперь он понимает его шире. В сущности, он приходит к идее «концерта пяти великих держав».
IV
Разделение великих держав на коалиции, как ни парадоксально, подстегнуло работу конгресса. «Большая четверка» стала «пятеркой». Причем особенно активен наконец допущенный в ареопаг из представителей великих держав Талейран. Он критикует за нерешительность, недостаточную твердость своих новообретенных союзников — Меттерниха и Каслри. «Князь Меттерних, — выражает свое недовольство французский министр в докладе от 19 января, — с самого начала обнаружил готовность к чрезмерным уступкам»[423]. Следует признать, что Саксония была гораздо больше обязана Талейрану, чем Меттерниху. В защиту саксонского короля выступает почти вся монархическая Европа, не желающая создания опасного прецедента. Россия и Пруссия вынуждены идти на попятную. России сделать это было тем легче, что ее притязания насчет Польши в значительной мере реализовались.
Тем не менее пруссаки продолжали арьергардные бои, настаивая на реконструкции Пруссии по территории и населению на уровне 1806 г. Такой план «реконструкции Пруссии» представил Гарденберг. В нем были скрупулезно подсчитаны потери и перечислены претензии. В соответствии с теорией баланса сил и население, и территория представляли собой не более чем гири на чаше политических весов. Деятели конгресса исходили из суверенитета и авторитета монархов, суверенитет народа рассматривался ими как революционная крамола. Как нечто само собой разумеющееся обсуждали они вопрос о том, куда перебросить саксонского короля, где ему выделить новые владения и новых подданных. Забывали даже о принципе легитимизма. Только Талейран, и то по чисто прагматическим соображениям, увязал применительно к Саксонии принципы легитимизма и равновесия. Сохранить саксонского короля на его троне и означало соблюдение этих обоих принципов. Самый циничный из всех министров оказался, таким образом, самым «принципиальным».
Фридриху Августу I решили оставить 3/5 его королевства. Удалось отстоять от притязаний пруссаков Лейпциг. Чтобы компенсировать их, царь отдал им Торн, а англичане — кусочек Ганновера. Австрийцы получили из рук царя часть Тарнопольского округа. К Австрии вернулась Галиция. Но Краков был признан вольным городом. Потеряла Австрия и Майнц, но за хорошую компенсацию из баварских владений. Как раз по этому поводу между Меттернихом и императором Францем I возникла острая конфликтная ситуация, которая отражала тот факт, что при всей полноте полномочий, полученных Меттернихом, его власть имела пределы, очерченные волей кайзера. Клеменс, Штадион, впрочем, тоже, был сторонником сохранения в составе империи западногерманских территорий, особенно на Рейне. Возможно, сказывалось и то обстоятельство, что он был рейнландцем. Но Франц I и «военная партия» не хотели иметь границу с Францией. Франц спокойно и сухо дал понять Клеменсу, что готов принять его отставку, если он не пойдет на обмен с Баварией. Канцлеру пришлось склониться перед высочайшей волей.
К концу февраля стали вырисовываться основы консенсуса. «Полет орла» с Эльбы ускорил неспешную работу конгресса. Наполеон переоценил остроту противоречий между его участниками, рассчитывая на развал враждебной ему коалиции. Он добился обратного эффекта. Даже посланный им Александру I текст тайного тройственного договора, оставленный стремительно бежавшим Людовиком XVIII в своем кабинете, не произвел предполагаемого впечатления. Царь был уже достаточно хорошо осведомлен. Получив в начале апреля копию договора, Александр I вызвал Меттерниха, с которым до тех пор избегал общения, и показал ему документ. «Знакомо ли вам это?» — спокойно спросил он австрийского министра. Пожалуй, это был один из самых драматических моментов в жизни Клеменса. Он на время просто остолбенел от полного замешательства. Он не мог выдавить из себя ни единого слова. Насладившись вволю уникальным зрелищем, Александр сказал ему примирительным тоном: «Забудем все это; теперь мы должны свергнуть нашего общего врага, и этот текст, который он сам послал нам, свидетельствует, как он опасен и коварен». И эффектным жестом царь бросил лист бумаги в огонь. Такое великодушие российского императора объяснялось и тем, что он прекрасно знал, кто был главным творцом тройственного союза. Не случайно он взял с Клеменса слово, что тот ничего не скажет об их разговоре Талейрану. На радостях Меттерних охотно пообещал это царю. Кое-кто из историков считает, что царь хотел отвести душу на Талейране. Но потом он поостыл. Тем временем Талейрана заменил человек, пользовавшийся благоволением Александра, бывший губернатор Одессы, герцог или «дюк» Ришелье. Талейрану же пришлось утешаться остротой по данному поводу: «Конечно, это великолепный выбор, никто не знает Крым так хорошо, как герцог Ришелье».
Даже в тревожные и напряженные мартовские дни 1815 г., когда Наполеон триумфально вернулся в Париж, Клеменс дает выход еще не угасшим чувствам. «Вся моя жизнь, все мои моральные ресурсы, вся сила моих чувств принадлежат вам», — писал он Вильгельмине в середине марта. — «Без нее жизнь его потускнела. Наступило внутреннее опустошение. Он чувствует себя, по его собственным словам, подобно бездомному существу, не имеющему ни кола, ни двора»[424].
Война против Наполеона заставила союзников отвлечься от внутренних распрей. Но та легкость, с какой Наполеон изгнал из Франции Бурбонов, побуждала усомниться в целесообразности еще одной реставрации. Безоговорочную поддержку им продолжала оказывать лишь Англия. Александр I вновь подумывает о герцоге Орлеанском или даже о регентстве Марии Луизы.
Естественно, эта последняя перспектива не может не заинтересовать и Меттерниха. Наполеон послал в Вену письмо, требуя, чтобы Мария Луиза и римский король были отправлены во Францию. У Клеменса возникает мысль, не выполнить ли требование Бонапарта. На него самого он смотрел как на конченного человека, но в том случае, если бы союзники остановили выбор на регентстве, Мария Луиза с сыном была бы как раз на месте.
На сей раз с ведома Александра I канцлер устанавливает контакт со своим старым знакомцем Фуше. В начале апреля через служащего Венского банка Меттерних передал ему письмо и отправил в Базель своего агента барона Оттенфельса ожидать ответа Фуше. 1 мая человек Меттерниха встретился с французским агентом. Однако тот представлял не Фуше, а Наполеона. Императорской службе удалось перехватить письмо, адресованное Меттерниху. В Базель был послан один из секретарей Наполеона Флери де Шабулоп, который привез письмо, написанное Фуше под диктовку императора.
И француз, и австриец (он фигурировал под фамилией Вернер) были людьми опытными и не доверяли друг другу. Французский эмиссар осведомился, каково отношение австрийского двора к регентству? Следуя инструкции Меттерниха, Оттенфельс-Вернер дал разочаровывающий ответ: такое решение рассматривается в третью очередь. «Но, — добавил австриец, — если нация желает такого решения, то не следует его отклонять»[425].
Сравнивая опубликованный текст инструкции Меттерниха Оттенфельсу с архивным, Э. Корти обращает внимание на любопытный нюанс: в оригинале отношение к регентству выражено в более мягкой фразе, чем в публикации. В восьмитомнике отсутствует инструкция, составленная Меттернихом совместно с Нессельроде, где ощущается склонность к идее регентства. Завершалась она такими словами: «Пусть господин Оттенфельс скажет, что державы не стали бы возражать против регентства, если бы оно было подготовлено и принято нацией»[426]. В другой, параллельной инструкции, подписанной одним Меттернихом, речь идет о деталях регентства. Но непременным условием являлся уход Наполеона.
15 мая в Базеле состоялась вторая встреча двух агентов. Ознакомившись с новым письмом Фуше, Оттенфельс понял, что послания Фуше, если они не продиктованы самим Наполеоном, то по крайней мере проверены им. Флери де Шабулон убеждал Оттенфельса, что не следует свергать Наполеона, что он уже не думает более о деспотической власти, уже не настроен так воинственно, как прежде. Далее, ссылаясь на Фуше, француз говорил: «Мы не боимся войны, у нас когти — 400 тыс. человек…» Затем следовало предостережение: «Если Наполеон наденет красную якобинскую шапку, он будет бо́льшим якобинцем, большим террористом, чем все те, кого мы до сих пор видели»[427]. После этого у Оттенфельса не было сомнений в том, что он и его шеф имели дело не с Фуше, а с Наполеоном. Флери назначил новую встречу на 30 мая.
Сам Наполеон пытался завязать контакт с Австрией, в частности через барона Стассара, выходца из Бельгии, служившего интендантом. Тому удалось добраться до Линца, где он попал в руки полиции. Меттерниху доставили письмо Наполеона, но он на него не ответил. Однако через посредников, принца Евгения Богарне и баварского маршала Вреде (Стассар оказался в Мюнхене), Меттерних просил