передать императору устно следующее: если он отдастся в руки тестя, Франц примет все меры, чтобы обеспечить трон внуку[428]. Едва ли этой истории следует придавать большое значение, тем не менее в ней тоже отразилась неоднозначность позиции Меттерниха по отношению к принципу легитимизма.
Что касается вопроса о регентстве, то он принял непредвиденный для участников игры оборот. Та, кому предназначалась ведущая роль в этом сценарии, императрица Мария Луиза, неожиданно отказалась ее играть. Всеведущий Меттерних еще не знал, что она увлеклась приставленным к ней кавалером, генералом графом Нейпергом, чья супруга только что умерла. Мария Луиза боялась Меттерниха и не решалась открыться ему. Доверилась она барону Вессенбергу, дипломату, критически относившемуся к канцлеру. Она писала ему о трех долгих беседах, сначала с Меттернихом, затем с царем и, наконец, с отцом. Она опасалась за Нейперга и за себя. Вряд ли она знала о переговорах в Базеле, но не так уж трудно было догадаться, почему к ней стали вдруг проявлять повышенное внимание.
После Ватерлоо Наполеон отрекся в пользу сына, который должен был стать Наполеоном II. В письме от 4 июля Мария Луиза просит Вессенберга передать Меттерниху, что она «решила никогда не возвращаться во Францию и тем более не принимать регентства»[429]. Позднее, 26 июля, в письме уже непосредственно самому Меттерниху она пишет: «Я с искренним удовлетворением услышала о входе войск союзников в Париж и возвращении Людовика XVIII, что положило конец моим заботам, так как я решила ни при каких условиях и никаких политических видах не возвращаться во Францию. Я отдаю защиту моих интересов вашей доброй воле»[430].
Бывшая императрица готова довольствоваться герцогством Пармским, и Клеменс приложил немало усилий, чтобы она его получила. Расстроена была Элеонора, желавшая видеть на троне маленького Наполеона II, с которым играл ее двенадцатилетний сын Виктор[431]. О еще одной упущенной возможности сожалел и Генц. Было бы упрощением объяснять неудачу планов регентства исключительно негативной позицией Марии Луизы и ее отца, но, бесспорно, наряду с прочими причинами, это обстоятельство сыграло свою роль.
V
Работа конгресса на фоне «ста дней» проходила довольно быстро. Усилия Меттерниха были сосредоточены на германских и итальянских делах. В его замыслах они были взаимосвязаны как два элемента большого плана. Он пытался одновременно укрепить позиции Австрии как европейской державы первого ранга и максимально обеспечить равновесие сил в Европе. Ему удалось помешать Пруссии, опиравшейся на поддержку России, изменить соотношение сил в Германии в свою пользу. В конечном счете это способствовало и эквилибру в европейском масштабе.
Тот факт, что Пруссии не удалось поглотить Саксонию, в немалой мере обусловило решение германского вопроса по модели, соответствующей австрийским интересам. Если Пруссия стремилась привнести в Германский союз жесткие связи, определенные элементы унитарного подхода, то Меттерних предпочитал сравнительно слабые внутренние узы. Это обеспечивало Австрии поддержку многих германских суверенов разного ранга, опасавшихся прусских централистских устремлений. Меттерних прекрасно понимал, что в более тесном союзе германских государств Пруссия будет иметь преимущество перед многонациональной, пестрой по своему составу Австрийской империей. А то обстоятельство, что германские суверены видели в Австрии защитницу от прусской экспансии, давало империи серьезные преимущества в германских делах.
Вновь возникал вопрос о воссоздании Священной Римской империи германской нации. К этому Франца I побуждали со многих сторон, в том числе и германские патриоты, жаждавшие единства. Император Франц I заколебался. Решающей оказалась позиция, а точнее сказать, оппозиция Меттерниха. Он видел, что подорваны основы былой империи: исчезли церковные княжества, рыцарство. Пруссия достигла того же статуса, что и Австрия. Г. фон Србик склонен объяснять линию Меттерниха его приверженностью к идее баланса сил. Создание мощной германской империи нарушило бы равновесие в Европе, вызвало бы противодействие всех других великих держав. Говорил Србик и о том, что, по мысли Меттерниха, немецкий народ и своей природой, и своей историей обречен на разъединение[432].
На него в свое время произвел сильное впечатление наполеоновский подход к германской проблеме. Это обстоятельство подметил, в частности, М. Ботценхарт. При всех различиях меттерниховской модели Германии и наполеоновской нетрудно уловить существенные черты сходства, роднящие ее с Германским союзом.
Но все же важнейшим фактором, побудившим австрийского канцлера выступить против схемы имперского единения, за слабо связанную федерацию государств, был страх перед взлетом не поддающегося контролю национального чувства, которое он отождествлял с якобинством. Особое раздражение Меттерниха и Франца I вызывало студенческое националистическое объединение «Тугенбунд». «Я не стал бы императором, врагами которого были бы князья и благонадежные подданные, а друзьями только члены „Тугенбунда“»[433], — говорил Франц I.
Как и Меттерниха, против идеи реставрации Священной Римской империи Франца I удерживал еще один важный мотив: империи предстояло стать конституционным государством. Как раз Венский конгресс должен был принять конституцию Германского союза. Кроме того, в германских государствах, прошедших через Рейнский союз, сложились конституционные структуры, которые у Меттерниха и его суверена вызывали явную аллергию. Несмотря на их сопротивление, в конституцию Германского союза была включена ст. XIII, предполагавшая создание представительных собраний во всех германских государствах. Меттерних постарался выхолостить эту статью. Ее лаконичность сочеталась с крайней неопределенностью. В ней был истолкован не очень вразумительный термин «земельно-сословная конституция». «Пифия не могла бы выразиться более загадочно»[434], — с полным основанием писал известный австрийский историк X. Ханч. Но даже в таком виде «роковая» тринадцатая статья стала мишенью для постоянных нападок Меттерниха.
Акт о союзе был подписан 10 июля. В его составе насчитывалось 38 членов, а председательство принадлежало Австрии. Наиболее важные статьи акта (с 1-й по 21-ю) вошли в Заключительный акт Венского конгресса и, как того хотел Меттерних, стали частью европейской системы.
По замыслу австрийского канцлера, Австрии предназначалась роль не только ведущей германской державы, но и итальянской. Франц I должен был стать главой двух союзов государств, составляющих как бы ось системы европейского равновесия.
Возникал вопрос, какое итальянское государство может сыграть роль, подобную той, что в Германском союзе играла Пруссия. На ведущее место на Апеннинах претендовало Сардинское королевство со столицей в Турине. Но Австрия сделал иной выбор. Австрийцы в конечном счете устранили Мюрата, воспользовавшись его поведением во время «ста дней». Меттерних способствовал восстановлению власти Бурбонов в королевстве обеих Сицилий, или Неаполитанском. Король Фердинанд IV вознаградил его герцогством Портелла и рентой в 60 тыс. франков. Реакционный режим в Неаполе представлялся австрийскому канцлеру более надежным партнером в Италии. Турин же вызывал серьезные подозрения и опасения. В целом Австрия смогла установить свой контроль над большей частью Италии, либо непосредственно включив определенные территории в империю Габсбургов, либо посадив на троны различных государств членов многочисленного габсбургского семейства, либо навязав свою волю прочим государям. Для Меттерниха Италия была сугубо географическим понятием, поэтому его итальянская политика имела целью вытравить из сознания итальянцев всякую надежду на государственное единство.
В конце концов Австрийская империя во многом благодаря дипломатическому искусству Меттерниха оказалась едва ли не самым «удовлетворенным», или «насытившимся», государством «европейского концерта». Для нее теперь стратегическая задача заключалась главным образом в том, чтобы переварить и закрепить добычу. Отсюда и исключительная заинтересованность австрийского канцлера в поддержании созданного Венским конгрессом эквилибра.
Обычно Венский конгресс ассоциируется с именем Меттерниха. Действительно, он был главным режиссером грандиозного действа. Однако нужно иметь в виду, что участники его были весьма своевольными актерами, которые часто вели свои роли, не считаясь с режиссерскими установками или просто вопреки им. Если первоначально современники недооценивали Меттерниха, видели его преимущественно в качестве суетливого церемониймейстера, более поглощенного амурными делами, чем государственными, то уже к концу конгресса оценка его роли круто изменилась. Он казался искусным дирижером, умело добивающимся от оркестра согласованного звучания. «Непревзойденное мастерство Меттерниха, — пишет Г. Киссинджер в сравнительно недавней книге, — проявилось в том, что ему удалось побудить договаривающиеся страны подчинить свои разногласия пониманию общности разделяемых ценностей»[435].
С неменьшим основанием это можно было бы сказать и о Талейране, и о Каслри. В конечном счете и о российском императоре Александре I. Каждый из них преследовал какие-то свои особые интересы, но на заключительном этапе конгресса дал о себе знать такой фактор, как общие или, во всяком случае, родственные ценностные установки лидеров аристократической Европы. Они не только говорили на одном (французском) языке, но и придерживались примерно одинакового стиля мышления. Проще говоря, они были людьми одного аристократического круга. Это и облегчило самым существенным образом дирижерскую задачу Меттерниха.