Как всегда, он исправно пишет и Элеоноре, которая из-за слабого здоровья перебралась с детьми из Вены во французскую столицу. «Что за разочарованные физиономии видишь ты в Париже?» — торжествующе вопрошает князь. «Мошенники со всего мира, — продолжает он, — ринулись в авантюру, однако они — трусы, как и все люди, которые не правы… Можешь быть уверена, я им не спущу… Поведение царя выше всяческих похвал»[551].
«Полнейшее согласие господствует теперь между нами»[552], — похваляется Клеменс Доротее, говоря о своих отношениях с царем. 13 апреля 1821 г. он подводит приятные для себя итоги. За шесть недель покончено с двумя войнами и двумя революциями. Но не это главное: «Величайший результат последних девяти месяцев — хорошие отношения между двумя императорами (Александром I и Францем I. — П. Р.). Сегодня дело обстоит так, что ничто не сможет более оторвать их друг от друга, за это я готов положить в огонь собственную руку»[553].
Однако особым отношениям с царем предстояло новое серьезнейшее испытание, на сей раз ненавистным для канцлера «восточным вопросом». Греческое восстание грозило нарушить статус-кво на Востоке, ускорить развал Османской империи. С греками русских связывали давние исторические и религиозные узы. Нельзя было не считаться и с тем, что на стороне греческих повстанцев были симпатии российского общества, да и вообще значительной части европейцев. Ключевую роль в восстании играл бывший генерал русской службы князь А. Ипсиланти. Во всех греческих делах был активен Каподистрия. Настроить царя против греков, которым симпатизировала практически вся Россия, — задача из разряда сверхсложных.
Меттерних настойчиво убеждал Александра I, что греческое восстание, подобно южноевропейским революциям, является частью грандиозного плана общеевропейского заговора, составленного неким центральным комитетом тайных обществ в Париже. Ипсиланти он представил союзником карбонариев, сумел настроить царя против Каподистрии. 22 апреля Меттерних с гордостью оповещал своего коллегу по кабинету Штадиона: «Не Россия ведет нас, а мы ведем императора Александра по множеству совсем простых причин. Ему нужны советы, а он потерял всех своих советников. Каподистрия выглядит в его глазах как глава карбонариев. Он не доверяет своей армии, своим министрам, своему дворянству, своему народу»[554]. В результате Ипсиланти лишился российской помощи, войска повстанцев были разбиты, а их предводитель бежал в Австрию, где был заточен в крепость.
И все же князь не в силах отделаться от тревожных мыслей: «То, что может произойти на Востоке, не поддается никакому расчету… по другую сторону наших восточных границ ни во что не ставится триста-четыреста тысяч повешенных, зарезанных, посаженных на кол»[555]. Впрочем, и сам Меттерних воспринимает эти ужасы с какой-то отчужденностью. В газетах нет никаких интересных идей, сожалеет он в одном из писем: «Турки пожирают греков, а греки обезглавливают турок, вот и все милые новости, какие я узнаю»[556].
В центре его забот по-прежнему царь. «Император Александр утвердился в моей школе», — удовлетворенно констатировал канцлер. Тем не менее в качестве напутствия отъезжавшему из Лайбаха царю Меттерних пишет своего рода «Кредо-2» (6 мая 1821 г.), правда, на сей раз без заглавия. В этом гораздо более коротком эссе два раздела: принципы и средства.
Снова речь идет о заговоре революционеров и анархистов, которые все более набирают силу после 1814 года. Целью заговорщиков является ниспровержение буквально всего, что имеет под собой легальную основу. Для того чтобы привлечь на свою сторону симпатии общества, они оперируют словом «конституция». «Принцип, который монархи должны противопоставить всеобщему разрушению, — убеждает царя князь, — это сохранение всех легально существующих вещей. Единственное средство достижения этой цели — избегать нововведений»[557].
Меттерних не хотел выглядеть в глазах царя ретроградом, противником всякого развития всяких реформ, но «невозможно одновременно сохранять и реформировать в духе справедливости и разума, когда масса народа пришла в движение. В этом случае она подобна возбужденному индивиду, которому угрожает лихорадка или который уже испытывает ее приступ»[558]. «Одним словом, сир, — взывает Меттерних к Александру I, — сохранять — это идти прямо по изведанной дороге, не отклоняясь от нее ни на деле, ни на словах»[559]. Средство спасения от угрозы революции и анархии — союз двух императоров: Александра I и Франца I. Нужны постоянные контакты, следовало бы учредить информационный центр, вообще объединить усилия в борьбе против всеобщей анархии.
Лайбахский успех стоил князю немалых усилий. Император Франц I вознаградил его тем, что его статус был приравнен к положению знаменитого деда Элеоноры — Кауница. Меттерниху пожаловали все должности, которые занимал в свое время крупнейший австрийский политик XVIII в. Элеонора восприняла это как должное.
Расслабляться, однако, было бы непозволительной роскошью, прежде всего из-за злосчастного восточного вопроса. Источником постоянного беспокойства все еще оставался Каподистрия. Хотя Меттерних и гордился «укрощением» Александра I, но он не мог не учитывать непостоянства царя. Своими успехами и опасениями по этому поводу Меттерних делится с Францем I: «У императора Александра и у меня одинаковые взгляды на сегодняшние процессы. Однако император отбыл. Теперь неясно, сохранит ли он верность той точке зрения, принять которую мне было легче, чем ему»[560]. Окружение царя оказывало на него сильное влияние. «Император пока держится хорошо, — продолжает канцлер, — но он находится в одиночестве среди своих». Чтобы Александр I не пошел ложным путем, его следовало бы отделить от окружения. «Он, — полагает Меттерних, — хочет того же, что и я, но его окружение хочет противоположного»[561].
С удивительным равнодушием Клеменс воспринял смерть Наполеона (5 мая 1821 г.). Не было ни чувства избавления, ни ностальгии. Между тем бывший император французов незримо продолжал играть выдающуюся роль в его жизни. Ведь для многих австрийский канцлер был интересен прежде всего как человек, на котором лежал отблеск величия Наполеона, с которым Клеменс много общался, претендовал на роль его сокрушителя и, наконец, великолепно рассказывал о нем. У Элеоноры же навсегда сохранилась симпатия к корсиканцу. Она не могла сдержать слез, когда читала письмо Клеменса с описанием прощания императора со старой гвардией в 1814 г. Наверное, не обошлось без слез и теперь. Между тем Клеменс бесстрастно сообщал жене о кончине Наполеона: «Смерть его не привлекла внимания. Бонапарта уже давно считали погребенным»[562]. У Меттерниха лишь мелькнула мысль о том, что в бумагах покойного императора французов могут оказаться неприятные документы. Немедленно был послан нарочный в Лондон, чтобы в случае необходимости принять меры.
Промежуточной между Лайбахом и намечавшимся первоначально во Флоренции следующим конгрессом Священного союза являлась встреча европейских лидеров в Ганновере (20–29 октября 1821 г.). Меттерних и Каслри рассчитывали использовать ее в качестве конференции по восточному вопросу. Однако Россия и Пруссия решили не присылать в Ганновер полномочных представителей. Мероприятие обесценивалось отсутствием Александра I. В конце концов царь направил в Ганновер своего лондонского посла X. А. Ливена. Каслри, хорошо осведомленный о характере отношений между Меттернихом и женой посла, специально пригласил ее в Ганновер.
От встречи со своим старым другом принцем-регентом, наконец-то ставшим королем Георгом IV, Меттерних был едва ли не в большем восторге, чем от свидания с Доротеей. Король принял его, лежа в шезлонге (из-за приступа подагры), облаченный в красочное одеяние австрийских гусар. Он сравнил австрийского канцлера с великими людьми древности, средневековья и нового времени, от Фемистокла до Мальборо и Питта. Ганноверская встреча, в сущности, оказалась англо-австрийской. Обе стороны хотели продемонстрировать «моральную поддержку» России и удержать ее от войны с турками.
Здесь между Меттернихом и Каслри было полнейшее единодушие. Британский министр признал, что Священный союз существует как реальная действенная сила, выразил уверенность, что царь ни при каких обстоятельствах «не отойдет от консервативных принципов союза». В дипломатических документах, вышедших из-под пера Каслри, как отмечает автор одной из новейших биографий Маттерниха, англичанин Д. Сьюард, узнаваемы язык и концепция австрийского канцлера[563].
Не ограничиваясь царем, он пытается обратить в свою веру и российского посланника Ю. А. Головкина. В конце 1821 г. тот сообщал Нессельроде о беседе с канцлером, который «долго, но не приводя в доказательство каких-либо конкретных фактов, говорил мне о существовании греческого руководящего Комитета, чья революционная деятельность активно поддерживается якобы во всех странах сторонниками этого дела»[564]. Российский дипломат Д. П. Татищев, посланный царем весной 1822 г. со специальной миссией, не устоял перед обаянием Меттерниха. Вскоре он станет российским послом в Вене и своим человеком в доме австрийского канцлера.
В своем меморандуме от 19 апреля 1822 г. Меттерних восхваляет царя за его благородное решение отдать в связи с греческой проблемой приоритет не тем соображениям, которые связаны прежде всего с имперскими интересами России, а тем, которые направлены на «поддержание в неприкосновенности политической системы, чья единственная предпосылка сегодня — спокойствие Европы и сохранение социального порядка»