.
Однако подлинной страстью герцога, как и следовало ожидать от сына Наполеона, было военное дело. И его воспитатели, прежде всего граф М. Дитрихштейн, надеялись вырастить из него нового Евгения Савойского. Любимым занятием принца было изучение образцов военного искусства своего отца. Его привлекали люди, знавшие Наполеона, которые могли рассказать о нем много интересного. Хорошие отношения сложились у него с эрцгерцогом Карлом, высоко ценившим полководческий дар императора французов. В свою очередь молодой человек почитал в нем достойного соперника своего отца. Самым близким старшим другом принца стал барон А. Прокеш-Остен, разносторонне одаренный и душевно щедрый человек. Его статьи в защиту полководческого гения Наполеона, посвященные анализу сражений при Линьи и Ватерлоо, вызвали восхищение герцога Рейхштадтского. Кстати, А. Прокеш-Остен был очень дружен с Генцем, а позднее сблизился и с Меттернихом. Сын Наполеона прекрасно чувствовал себя в своем полку, в офицерской компании. К нему относились со скрытым сочувствием и восхищением. Князь Лихтенштейн назвал его «образцовым полковником»[722].
Ранняя смерть принца не могла не навеять мысль о том, что он стал жертвой какого-нибудь яда, морального и психического давления со стороны всемогущего канцлера, что он был специально втянут в распутство, поглощавшее и без того небогатые жизненные силы болезненного юноши. Меттерних, впрочем, как и кайзер Франц I, оказался под огнем обвинений буквально на следующий день после смерти юного Наполеонида. Появилось множество книг, брошюр, статей, где с помощью самой разнообразной аргументации доказывалась вина канцлера и императора.
Досталось и знаменитой танцовщице Фанни Эйслер, любовнице Генца. Она представала в роли растлительницы принца. Эту версию решительно отвергал А. Прокеш-Остен. По-видимому, слухи возникли из-за того, что принца видели возле дома, где жила Фанни. Жилье снимал ей Генц, который устроил там для себя и Прокеш-Остена рабочее помещение. Так что герцога Рейхштадтского могли видеть, когда он появлялся, чтобы оставить письмо другу. Сама Фанни Эйслер уверяла, что вообще никогда не видела сына Наполеона.
С целью противодействия волне обвинений Меттерних срочно мобилизовал графа Монтбеля (из окружения жившего в изгнании Карла X), возложив на него специальную миссию написать книгу, которая защитила бы его репутацию. Сначала хотели возложить эту задачу на Прокеш-Остена, но, по-видимому, сочли, что более подходящим автором будет француз, а не австриец. Но и Прокеш тоже был использован. Он написал небольшую брошюру, предназначавшуюся для публикации за границей. Причем Меттерних предварительно ознакомился с ней.
О причинах смерти сына Наполеона было написано достаточно много. Среди медиков разногласия не столь уж велики. Врачи давно отмечали болезненность герцога. В отрочестве он очень быстро рос, вытянувшись однажды за год более чем на 10 сантиметров. При очень высоком росте у принца была несоразмерно узкая грудь. С 16 лет он жаловался на общую слабость и головокружения, много времени проводил в постели.
Между тем его властно притягивала военная служба. Он любил свой полк, офицерское общество. Роковое ускорение его болезни связывали с эпизодом, когда он на довольно сильном морозе, командуя своими солдатами, сильно простудился. Большинство врачей сходились на том, что медицинской причиной смерти был туберкулез. Ему нужно было лечиться в Италии, но Меттерних дал на это разрешение слишком поздно: герцог Рейхштадтский уже не мог им воспользоваться. Библь справедливо укоряет за это канцлера; ведь тот разбирался в медицине на профессиональном уровне и знал о состоянии больного.
Все же имелись и более глубокие причины ранней смерти принца. Они обусловлены самой его жизнью в Австрии, своего рода «моральной Св. Еленой»[723]. В венской клетке он грезил о славе своего отца, мечтал о великих сражениях и походах. Обо всем этом великолепно сказано в «Орленке» Эдмона Ростана. Французский драматург вкладывает в уста своего героя такие слова:
«Здесь говорят о яде злой локусты,
О том, что я от яду умираю;
Но далеко прекрасней мой недуг,
Не мелодрама здесь. И не отравой
Рейхштадтский герцог медленно томим…
Я болен — болен именем своим,
Звучащим грозной и могучей славой!»
Угнетало его и безразлично-равнодушное отношение близких. Мария Луиза избегала контактов с больным сыном, ссылаясь на государственные заботы. Она отправилась к нему только после многочисленных тревожных сообщений о его близящейся кончине. Приехав в Вену, она не утруждала себя дежурством у его постели. Принц, умирая, призывал мать, но ее не было рядом. «У его колыбели, — писал австрийский историк Э. фон Вертхаймер, — стоял весь мир, а на своем смертном ложе он был покинут даже собственной матерью»[724]. Не было ее и на его похоронах. Уклонился от участия в траурной церемонии и кайзер Франц I, который из-за этого не стал прерывать инспекцию оборонительных систем в районе Линца. Что касается роли Меттерниха, то он, по словам Прокеш-Остена, «ничего не делал для спасения герцога, правда, не намеренно, а из-за безразличия»[725]. Тот же Прокеш отмечал, что Меттерних встречался и беседовал с герцогом Рейхштадтским не более пяти раз за все 18 лет жизни сына Наполеона в Вене, но всякий раз у канцлера было такое выражение лица, будто он принял «горькое лекарство»[726].
При всей неприязни Меттерниха к бывшему римскому королю его нельзя считать, в соответствии с легендой, главным и непосредственным виновником смерти молодого человека. И все же степень его ответственности достаточно велика. Он должен разделить ее с дедом и матерью принца. Кстати, с Марией Луизой его отношения стали настолько доверительными, что канцлер по ее слегка запоздавшей просьбе отыскал ей третьего мужа — французского графа Шарля де Бомбеля, отказавшегося служить королю Луи-Филиппу.
В те дни, когда умирал ее сын, мысли Марии Луизы. были заняты собственными матримониальными заботами. В знак благодарности за помощь она подарила Меттерниху ночной столик, который когда-то принадлежал Наполеону, а потом сестра императора Полина Боргезе завещала его герцогу Рейхштадтскому. Теперь он пополнил музей Клеменса в Кёнигсварте, где находилось множество экспонатов, так или иначе связанных с Наполеоном. Обличитель Меттерниха Библь усматривал в этом что-то садистское. На наш взгляд, дело совсем в другом. Вещи, связанные с императором французов, напоминали князю о самом ярком и интересном периоде его жизни. Где-то в глубине души Клеменс осознавал, что именно причудливое переплетение его судьбы с судьбой титана вознесло его на европейский политический олимп и что отблеск наполеоновской славы всегда будет согревать того, кто претендовал на роль победителя корсиканца.
II
Если нет стабильности и порядка в Европе, то почему бы не добиться этого в своих собственных домашних и семейных делах? Покой и надежность у себя дома должны послужить компенсацией за европейские неурядицы. В своем третьем браке Клеменс оказался более удачлив, чем в политических делах. Его первый брачный союз был основан преимущественно на расчете. Второй был властно продиктован чувством. В третьем удачно сочетались и то и другое.
Едва умерла Антуанетта, семейство Зичи расторгло помолвку Мелани с бароном Хюгелем, увлекавшимся не столько дамами, сколько историей, искусством, естественными науками. На этой почве позднее он сойдется со своим более удачливым соперником и станет преданным другом семейства Меттернихов. Пока же его отправили путешествовать. Но Мелани и ее матери, графине Молли, пришлось пережить довольно долгий «выжидательный период». Клеменс не торопился «меланизироваться».
Уже говорилось, что после июльских событий в Вене появилась в качестве представительницы Талейрана Вильгельмина Саган. Хотя встречи ее с Клеменсом носили политический характер, семейство Зичи изрядно поволновалось. На какое-то время внимание канцлера вновь обратилось в сторону княгини Мими Лихтенштейн. Это была бы гораздо более блестящая партия, чем Мелани Зичи. Но в конце концов выбор князя пал на Мелани. Ее он знал с того дня, как она появилась на свет, и был абсолютно уверен в ее чувствах по отношению к себе. На его вопрос, хочешь ли ты быть моей Мелани, она ответила ему, не скрывая радости, вопросом: «Хочешь ли ты быть моим Клеменсом?»[727]. «Я любил тебя как отец, — писал 57-летний жених своей невесте, которая была младше его на 32 года, — но я стану твоим мужем и буду любить тебя не так, как отец свое дитя, а совсем иначе»[728].
Бывший ловелас, превращавшийся с возрастом в докучливого моралиста, не преминул подчеркнуть возвышенный характер собственных чувств по сравнению со своим старым другом Генцем, который эпатировал венское общество романом с Фанни Эйслер. «Да, моя дорогая Мелани, — писал Клеменс, — я люблю тебя как человек, достойный этого имени (а не так, как любят Генц и K°)»[729]. Даже привередливая кузина Флора Врбна на этот раз одобрила его выбор. Правда, нашлись родственники, которые не слишком деликатно давали ему понять, что возраст его не совсем подходящий для очередной роли новобрачного. Но это лишь раззадоривало князя. Не могли остановить его и государственные заботы. Во время одного из заседаний государственной конференции он пишет Мелани: «Ты, конференция, польские неурядицы, любовь, Бельгия и свадьба образуют во мне настоящее рагу»[730]. Накануне свадьбы Клеменсу приходится успокаивать Мелани, ревновавшую его к герцогине Саган. «Она стала бесконечно старой»