У Генца миропонимание более гибкое и динамичное. Для него основополагающими являются два принципа: первый из них — постоянный прогресс, а второй — необходимое ограничение этого процесса. Стоит взять верх какому-то одному из принципов, как «все либо окаменеет, либо подвергнется разложению»[743]. Самое счастливое состояние для мира наступает в тот момент, когда оба принципа органично уравновешивают друг друга. Поэтому Генц спокойнее воспринимает либерально-прогрессистскую тенденцию: можно было надеяться на то, что сработает ее ограничитель.
Если для Генца в понятии «равновесие» или «эквилибр» покой и движение, статика и динамика равноценны, взаимодополняют друг друга, то для его шефа дело обстояло иначе. У Меттерниха наблюдается сближение понятий «равновесие» и «эквилибр» с «покоем», т. е. выхолащивание динамики. Тем более что порядок Меттерних полностью идентифицирует с покоем. В конечном счете сближение понятий ведет к фактическому совпадению принципа равновесия с консервативным принципом сохранения или покоя.
Возможно, в этом находил отражение и специфический австрийский опыт. Ведь для империи, представлявшей собой конгломерат национально-государственных образований, настоящий гордиев узел всевозможных противоречий, любые изменения были сопряжены с угрозой катастрофических потрясений.
Нельзя сбрасывать со счетов психологические и интеллектуальные особенности Меттерниха. Его ровному характеру более всего соответствовал размеренный и спокойный стиль жизни. Он проявлял неизменный и глубокий интерес к естественным наукам. Они привлекали его незыблемостью своих законов, достоверностью знания, проверяемого не умозрительно, а эмпирически. Канцлер мог прийти на публичную лекцию известного ученого, появиться в университетской лаборатории. С многими известными учеными он состоял в переписке, некоторых из них довольно часто приглашали на обед к князю. Для них он не был дилетантом, и они отдавали должное его познаниям, приближавшимся в ряде дисциплин к профессорскому уровню. Характерно, что его любимыми науками являлись геология, палеонтология, археология. Ему больше по душе нечто уже «ставшее», выкристаллизовавшееся, достигшее завершенности, покоя.
Конечно, он ощущал разницу между консервативным принципом сохранения и принципом равновесия сил на международной арене. Консервативный принцип предполагал приоритет ценностей: монархических, сословно-аристократических, религиозных и т. п. Для принципа же равновесия, или эквилибра, прежде всего характерна ориентация на реально-политические, государственные интересы, которые отнюдь не всегда совпадают с ценностными императивами. Достаточно вспомнить меттерниховскую политику по отношению к наполеоновской Франции. Тогда нередко брали верх именно государственные интересы. Между тем в курсе Меттерниха относительно Июльской монархии, прежде всего в 30-х гг., доминировали ценностные мотивы.
Революционная волна начала 1830-х гг. нарушила ту относительную ценностную однородность, которая была характерна для участников Венского конгресса. Появились либерально-конституционные монархии во Франции и Бельгии. Еще дальше продвинулся британский парламентаризм после реформы 1832 г. Либеральные и конституционалистские тенденции пробивались повсюду. От австрийского канцлера требовалось исключительное дипломатическое искусство, чтобы находить приемлемый баланс между ориентированной исключительно на консервативный принцип внутриполитической линией и внешнеполитическим курсом на равновесие сил.
III
Под влиянием июльского шока Меттерних довольно резко качнулся в сторону консервативного принципа. Это сужало сферу его маневра, ограничивало перспективы союзнических связей группой абсолютистско-монархических держав. Напуганный угрозой, исходящей, на его взгляд, от Франции, он писал 6 октября 1830 г. графу Орлову: «Последним якорем спасения, который еще остается в Европе, является согласие великих держав создать великий и счастливый союз на консервативных основах»[744]. «Дух этого союза, — развивал далее свою мысль Меттерних, — представляют все те, кто осознает истинные нужды социального порядка»[745]. «Принцип союза — это принцип сохранения», он един для всех, но каждая страна должна применять его с учетом своих особенностей[746].
Найдя отклик у российского императора, канцлер спешит воспользоваться приливом «консервативной солидарности», чтобы вернуть Вене, хотя бы частично, былой международный престиж. У революционеров всех мастей, уверяет он, есть свой международный центр во французской столице. Консервативным силам необходимо создать свой противовес. Именно Вена, по словам Меттерниха, могла бы стать «наиболее подходящим сборным пунктом» для трех консервативных «северных держав», т. е. России, Австрии и Пруссии. Их князь называет «союзниками», а представителей либеральных или «морских держав» (Англии и Франции) он презрительно именует «сообщниками».
«Подлинную солидарность» трех консервативных дворов австрийский канцлер рассматривает как главную силу в борьбе с революционной «европейской чумой». Но ключ к возрождению некоего подобия Священного союза — в руках российского монарха. Между тем в России также взял верх подход, обрисованный несколько позже влиятельным дипломатом бароном Брунновым, которого называли российским Генцем. В своей «Записке» Бруннов опасается, что под революционным влиянием западных держав (Франции и Англии), «оплот, образуемый ныне Австрией и Пруссией, падет». Тогда, продолжает Бруннов, «мы станем лицом к лицу с революционным духом, глухо подтачивающим державы самые сильные. Существенная польза России требует, чтобы мы держали его в удалении от себя, посредством стран, отделяющих нас от очага революции. Поддерживать между нами и Францией нравственную преграду, состоящую из дружественных нам держав и монархий, твердо основанных на началах, сходных с нашими, — таков истинный и постоянный интерес России»[747].
По словам Бруннова, Меттерних в беседе с ним говорил: «Сравните наши две монархии. Россия подобна вашему государю. Она молода, полна сил и может позволить себе большое напряжение, не вредя своему здоровью. Теперь взгляните на Австрию. Мы стары, тело наше обременено годами, мы не можем пускаться на опыты. Мы живем лишь потому, что бережемся и остерегаемся всяких излишеств»[748].
Канцлер находит оправдания почти для любых действий царя. «Моральная позиция императора Николая, — утверждает он в связи с польским восстанием, — выше всяческих похвал». В ней князь усматривает сплав «непоколебимой в своей твердости силы» и «мудрой меры»[749]. Между тем в венском обществе были достаточно сильны симпатии к полякам. Их не могла скрыть и жена Меттерниха Мелани. Да и у самого Клеменса неудачи русской армии вызывали чувство злорадства, которое он, правда, тщательно маскировал.
Безусловно, он предпочел бы союзу трех «северных держав» союз четырех с участием Англии. Канцлер отдавал себе отчет в том, что он может стать заложником могущественного российского императора. Не располагавшему силовыми козырями Меттерниху оставалось уповать на свое изощренное дипломатическое искусство. Справедливости ради следует признать, что у него не было выбора. Воссоздать ось «Вена — Лондон», как во времена Каслри, было уже невозможно. Пути Англии и Австрии разошлись окончательно. Даже смерть Каннинга не привела к позитивному сдвигу в австро-английских отношениях.
В канун польской революции Форин-офис возглавил политик из школы Каннинга, всерьез вознамерившийся подхватить вожжи, только что выпавшие из ослабевших рук былого «кучера Европы». Генри Джон Гемпль, третий виконт Пальмерстон, был почти на 11 лет моложе Меттерниха (он родился 20 октября 1784 г.). К началу 1830-х гг. он находился в самом расцвете жизненных и духовных сил. Его политическая карьера в качестве парламентария началась в 1807 г. С 1809 по 1828 г. он возглавлял военное ведомство. Это обстоятельство не могло не наложить отпечаток на его политический стиль. Руководителю канцелярии Форин-офиса он заявил: «Я полагаю, что ведомство должно быть подобно полку»[750]. Но это, конечно, не означало, что он был солдафоном. Стиль его жизни напоминал меттерниховский. Он тоже пользовался успехом у женщин. Оба они, британский министр и австрийский канцлер, входили в аристократический интернационал, связанный множеством видимых и невидимых нитей. В личном мире Пальмерстона определенное место занимала Доротея Ливен, близкая подруга леди Эмили Купер, урожденной Лэм, женщины, которая в качестве любовницы, а затем жены была спутницей британского политика на протяжении почти всей его жизни. Брат Эмили Фредерик возглавлял британское посольство в Австрии и попал под сильное влияние Меттерниха. Это обстоятельство и глубокая вовлеченность в австрийские дела обусловили его исключительный политический вес в Вене. Нередко он защищал интересы Меттерниха перед Пальмерстоном.
Доротея Ливен сыграла определенную роль в карьере Пальмерстона. Если верить посольше, то именно она убедила своего друга лорда Грея назначить тори каннинговского образца министром иностранных дел либерального кабинета в 1830 г. Правда, Доротея явно преувеличивала свою роль. Когда же она попыталась оказывать влияние на кое-чем обязанного ей министра, тот совсем не выразил желания пойти ей навстречу. В результате она становится его врагом, как прежде стала врагом Меттерниха. Пожалуй, это едва ли не единственное, что было у двух министров общего. «Она причиняла здесь много вреда, всюду суя свой нос и интригуя»[751]